Никаких кевларовых бронежилетов, никаких раций за спиной и щеголеватых беретов. По лесу крался отряд оборванцев. На людях висели выцветшие, превратившиеся в лохмотья хлопковые рубахи и широкие штаны. На ногах у кого-то были те самые сандалии из автомобильных покрышек, а двое и вовсе шли босиком, не обращая внимания на колючки и пиявок.

Но самым примечательным оказался арсенал незваных гостей. Головной дозорный сжимал в руках потертый французский пистолет-пулемет MAT-49 времен Индокитайской войны. За ним шагал низкорослый, жилистый боец с советским карабином СКС. А замыкал колонну здоровяк (по местным меркам), тащивший на плече откровенно ржавый, но все еще грозный ручной пулемет Дегтярева с характерным дисковым магазином.

Выглядели пришельцы до крайности изможденными. Ввалившиеся щеки, лихорадочно блестящие глаза, резкие, нервные движения. Они постоянно оглядывались, проверяли тропу перед собой длинными бамбуковыми палками, явно опасаясь растяжек.

Нестор дважды коротко щелкнул тангентой рации и зашептал в микрофон:

— Командир. У меня гости. Квадрат шесть-бис. Семеро. Вооружены чем попало, от французского старья до нашего дедовского эха войны. Идут со стороны водопоя прямо к нашему периметру.

— Принял, Нестор, — голос Хмельницкого прозвучал в наушнике спокойно и сухо. — Держи на мушке, без приказа не стрелять. Мы с капитаном уже на подходе, заходим им во фланг.

Прошло меньше двух минут, и на небольшом каменистом возвышении, прямо над тропой, по которой крались партизаны, материализовались две тени. Старший лейтенант Хмельницкий и капитан Нгуен бесшумно раздвинули ветки кустарника.

Вьетнамец прищурился, вглядываясь в измученные лица идущих внизу людей. Затем азиатский офицер повернулся к рязанцу и показал несколько коротких жестов. Ребро ладони к плечу, затем указательный палец в небо и скрещенные запястья.

Хмельницкий кивнул. Сигналы были понятны: это бойцы Патет Лао, местного прокоммунистического сопротивления. Идейные союзники. Братья по оружию, воюющие против американского империализма.

Но на войне, особенно в таких условиях, дружественный огонь забирал не меньше жизней, чем пули врага. Нервные, уставшие партизаны с перепугу могли открыть шквальный огонь по любой непонятной цели. А советские десантники, в свою очередь, ответили бы так, что от отряда союзников остались бы только сандалии.

Инструктор потянулся к рации.

— Славяне, слушать мою команду. Это местные. Патет Лао. Свои. Но они об этом пока не знают.

— Предлагаешь выйти к ним с хлебом-солью и гармошкой, товарищ старший лейтенант? — с явным энтузиазмом вклинился в эфир Ян Генрихович Кабыздох. Штурмовик вместе со Скобарем уже заходил лаосцам в тыл, отрезая пути к отступлению. — Я могу им спеть «Катюшу» для установления дипломатического контакта!

— Я тебе спою, мыслитель. Потом неделю клистиром от Пилюли лечиться будешь, — жестко оборвал командир. — Если мы просто выйдем поздороваться, эти дерганые ребята с перепугу наделают в нас дырок. Нам лишняя кровь не нужна, и шум тоже.

— Какие будут распоряжения, шеф? — деловито пробасил Скобарь.

— Будем брать живьем. Тепленькими, — Хмельницкий хищно улыбнулся. — Загоняем их в мешок. Нестор, держишь пулеметчика. Если он дернет затвор — прострели ему ногу, но не насмерть. Ваня, Яник — вы садитесь на тропу позади них. Как только я дам сигнал, выходите из сумрака. Берем жестко, без выстрелов. Крутим так, чтобы пикнуть не успели.

— Осмелюсь добавить, — бархатный голос Смолянинова влился в переговоры. Инженер находился где-то на правом фланге, контролируя минное поле. — Эти джентльмены сейчас войдут в сектор, который я любезно оставил свободным от растяжек. Там отличная яма с мягким мхом. Идеальный партер для рукопашной.

— Добро, Арнольд. Ждем, пока зайдут в твой квадрат. Конец связи.

Отряд Патет Лао тем временем остановился на короткий привал. Измотанные бойцы, не подозревая, что находятся под прицелом сразу нескольких профессиональных убийц, тяжело опустились на поваленный ствол дерева. Головной дозорный с французским автоматом вытер пот со лба грязной тряпицей и достал из кармана флягу из сушеной тыквы.

Пулеметчик с Дегтяревым привалился спиной к камню. Боец был так измотан, что его глаза непроизвольно закрывались, а тяжелая голова клонилась к груди.

Они были как на ладони. Загнанные в угол партизаны, привыкшие прятаться от напалмовых бомбардировок и американских вертолетов, даже не предполагали, что настоящие хозяева этих джунглей сейчас стоят в пяти метрах от них.

Снайпер перевел перекрестие прицела на плечо спящего пулеметчика.

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный…» — привычно пульсировала в голове молитва. Палец Нестора лег на спусковой крючок.

Сзади, в густом подлеске, бесшумно поднялись две исполинские фигуры. Иван Михайлович Скобарь убрал свой пулемет за спину, поудобнее перехватывая малую саперную лопатку, чтобы бить плашмя. Кабыздох повесил дробовик на шею и хрустнул пудовыми кулаками, радостно предвкушая возможность размять затекшие мышцы в честном пролетарском мордобое.

Старший лейтенант Хмельницкий достал из разгрузки трофейную «Zippo». Офицер зажал ее в кулаке. Металлический щелчок крышки должен был стать сигналом к атаке. Капкан захлопнулся. Оставалось только преподать союзникам урок хороших манер.

Тишина в лаосских джунглях была обманчивой, тягучей, как патока. Уставшие бойцы Патет Лао сидели на поваленном стволе, тяжело дыша и передавая друг другу тыквенную флягу с теплой водой. Головной дозорный с французским автоматом вытирал грязной тряпкой шею, а пулеметчик окончательно смежил веки, проваливаясь в спасительную полудрему.

Их расслабленность стала фатальной ошибкой.

Резкий, звонкий металлический щелчок крышки трофейной «Zippo» разорвал тишину, словно выстрел.

Для местных партизан этот звук был чужим, непонятным, но инстинкты сработали четко. Дозорный дернулся, вскидывая MAT-49, пулеметчик распахнул глаза, хватаясь за свой ржавый Дегтярев. Но время для них уже остановилось. Охотники вышли из тени.

Иван Михайлович Скобарь шагнул из-за широкого ствола баньяна с пугающей для своих габаритов скоростью. Псковский исполин не стал пускать в ход заточенную лопатку. Богатырь просто протянул огромную, как совковая лопата, ладонь и намертво перехватил ствол пулемета ДП-27. Лаосец попытался вырвать оружие, но с таким же успехом мог бы тягаться с бетонной сваей.

— Отдыхай, браток, надорвешься, — миролюбиво, но веско пробасил десантник.

Вторым движением Скобарь легко, словно пушинку, дернул партизана на себя, одновременно подсекая его под колени. Низкорослый пулеметчик охнул и рухнул на мягкий ковер из мха, мгновенно потеряв ориентацию в пространстве. Иван Михайлович заботливо придавил его грудь кованым сапогом, полностью лишая возможности сопротивляться.

На левом фланге бушевал ураган по имени Ян Генрихович. Обрусевший немец вылетел из подлеска с жизнерадостным рыком, раскинув необъятные руки.

Двое лаосцев с карабинами СКС попытались развернуться к новой угрозе. Штурмовик не стал церемониться. Он сгреб обоих бойцов за шивороты выцветших рубах и с силой столкнул их лбами. Раздался глухой стук.

— Как метко подмечал Карл Маркс, бытие определяет сознание! — гаркнул Кабыздох, отправляя обмякшие тела в полет до ближайшего куста. — А ваше бытие сейчас требует немедленного горизонтального положения! Лежать, пролетариат, а то хуже будет!

Еще один местный боец, отскочив в сторону, выхватил из-за пояса длинный кривой нож. Он попытался ударить гиганта сбоку, но его рука вдруг описала неестественную дугу. Капитан Нгуен, возникший за спиной соотечественника словно дух мщения, профессионально провел болевой прием на кисть, а затем коротким, сухим ударом в основание шеи отправил соплеменника в глубокий нокаут.

Головной дозорный — судя по всему, командир этого изможденного отряда — оказался самым расторопным. Партизан успел снять свой MAT-49 с предохранителя и даже поймал в прицел спину смеющегося Кабыздоха.