— Петрович, ты настоящий садист, — блаженно простонал Ян Генрихович Кабыздох, со стоном опуская свое гигантское тело на землю. Штурмовик привалился спиной к холодной стене и вытянул гудящие ноги. — Начинать нужно было с третьего пункта. Как писал великий Эрих Мария Ремарк: «Самое сильное чувство — это разочарование». Не разочаровывай меня, доктор.

— Я тебе сейчас клизму с ромашкой пропишу вместо Ремарка, философ недоделанный, — беззлобно огрызнулся медик, аккуратно разматывая повязку на боку Нестора Прокопьевича.

Снайпер перенес марш-бросок стоически. Крестоносец сидел, прикрыв глаза, и тихо шевелил губами, вознося благодарственные молитвы. Рана оказалась чистой, без воспалений, что в условиях влажных тропиков можно было считать настоящим чудом.

Иван Михайлович Скобарь тем временем с глубокой, неподдельной скорбью рассматривал свой пулемет. Ствол «Печенега» повело от запредельных температур, металл пошел радужными разводами, а газоотводная трубка намертво прикипела к ствольной коробке.

— Загнал я тебя, зверюга, — басовито, с ноткой вины пробормотал псковский богатырь, поглаживая искореженное оружие огромной ладонью. — Прости, родной. Не выдержало твое железное сердце нашей пролетарской ярости. Придется теперь у капиталистов новый аргумент отбирать. Благо, они щедрые.

Аристократ выглядел так, будто только что вернулся с утомительной, но весьма успешной светской охоты на лис.

— Осмелюсь заметить, господа, — бархатным голосом произнес сапер, оглядывая товарищей. — Ущерб, нанесенный нами экономике Соединенных Штатов за эту ночь, вполне сопоставим с годовым бюджетом небольшой африканской республики. Двадцать уничтоженных самолетов, склады горюче-смазочных материалов, арсенал спецбоеприпасов и полностью разрушенная инфраструктура. Я уже не говорю о морально-психологическом уроне. Лэнгли будет рыдать крокодиловыми слезами.

Семён, скинув с плеч потяжелевший вещмешок, тяжело опустился на снарядный ящик. Командир расстегнул непослушными, сбитыми в кровь пальцами тугие брезентовые ремни.

— Инфраструктура — это пыль, Арнольд, — голос рязанца прозвучал глухо, но веско. Усталость навалилась на офицера свинцовой плитой, но глаза горели триумфом. — Металл они новый наштампуют, бетон зальют. А вот это они уже не восстановят.

Инструктор перевернул рюкзак. На сырую землю пещеры с глухим стуком выпали трофеи из сейфа американского резидента. Обгоревшие по краям красные папки с грифом «TOP SECRET», толстые кодовые блокноты в кожаных переплетах, свернутые в тугие рулоны полетные карты и списки агентурной сети.

В пещере повисла благоговейная тишина. Даже прапорщик Пилюля замер с ампулой в руке. Все прекрасно понимали, что лежит перед ними.

— Матерь божья… — благоговейно выдохнул сержант Рябов, протирая грязное лицо. Радист потянулся к шифровальным таблицам, как ребенок к новогоднему подарку. — Товарищ старший лейтенант… Да тут же ключи ко всей их связи в Индокитае! Это… Это же бомба чище ядерной!

— Именно, Шуруп, — жестко усмехнулся Хмельницкий. — Мы не просто сорвали операцию «Громовой раскат». Мы вырвали им клыки и переломали позвоночник. Вся их агентурная сеть на полуострове засвечена. Каждый резервный аэродром теперь у нас на ладони.

Офицер медленно расслабил плечи, позволяя себе впервые за долгие часы откинуться на прохладную каменную стену. Дело было сделано. Они выжили, они победили, они разгромили элиту ЦРУ на их же территории.

Рязанец похлопал по карманам разгрузки и извлек на свет смятую, заляпанную кровью пачку американских сигарет «Мальборо». Из соседнего кармана появилась массивная золотая зажигалка «Zippo» с выгравированным орлом — личная вещь убитого начальника базы.

Звонкий металлический щелчок крышки разнесся под сводами пещеры. Яркий, ровный язычок пламени выхватил из полумрака суровое, покрытое шрамами и сажей лицо командира.

Семён глубоко затянулся, прикрыв глаза. Едкий табачный дым наполнил легкие, принося иллюзию спокойствия. Выдохнув сизое облако, инструктор обвел тяжелым, но теплым взглядом своих людей.

Они сидели в грязи, на другом конце земли, брошенные в самую мясорубку чужой войны. Раненый, но непоколебимый Шульга. Гигантский, веселый убийца Кабыздох. Спокойный как скала богатырь Скобарь. Интеллигентный маньяк взрывного дела Смолянинов. Желчный, спасающий жизни прапорщик Пилюля. Молодой, но уже матерый радист Рябов. Вьетнамские союзники, смотрящие на них с надеждой.

Это была его стая. Его семья. Его рота.

— Вы молодцы, славяне. Горжусь каждым из вас, — негромко произнес Хмельницкий. В его голосе не было пафоса, только искренняя, мужская правда. — Мы выжили в этом зеленом аду. Мы заставили их давиться собственным напалмом.

Командир сделал еще одну затяжку и затушил окурок о подошву кованого ботинка.

Но расслабляться рано. До Родины нам еще топать и топать. Впереди сотни километров враждебных джунглей, патрули, засады и прочая капиталистическая романтика. Командование нас не теряло, и никто вообще не знает, что мы здесь, эвакуации не предвидится. Так что слушай мою команду.

Офицер поднялся, расправляя широкие плечи. Его фигура перекрыла утренний свет, льющийся из входа в разлом.

— Дембеля не будет. Отдыхаем до заката, приводим оружие в порядок, бинтуем раны. А ночью мы продолжим свой путь. Правила игры в этой войне изменились навсегда. И теперь мы диктуем эти правила.

Десантники ответили слитным, хищным оскалом, в котором читалась абсолютная, пролетарская готовность порвать любого, кто встанет на их пути к дому. Лаосские джунгли больше не пугали их — они стали их безраздельными хозяевами.

Густая, липкая тропическая ночь опустилась на джунгли внезапно, словно кто-то набросил на израненную долину тяжелую влажную шинель. Карстовая пещера, ставшая временным пристанищем для группы диверсантов, погрузилась в абсолютный мрак. Лишь в самой глубине каменного мешка, тщательно замаскированный плащ-палатками, мерцал тусклый огонек коптилки, сооруженной из пустой банки от американской тушенки и промасленного бинта.

Старший лейтенант Хмельницкий сидел скрестив ноги на прохладном камне. Тусклый свет выхватывал из темноты жесткие черты лица командира, покрытые смесью сажи, пота и оружейной смазки. Рядом, низко склонившись над разложенными ватманами, колдовал сержант Рябов. Радист хмурился, водил грязным пальцем по изобарам трофейных топографических карт и тихо бормотал себе под нос.

— Товарищ старший лейтенант, это не просто бумажки, — благоговейным шепотом произнес Шуруп, поднимая воспаленные глаза. — Это генеральный план всей их чертовой логистики. Вот здесь, красным маркером — маршруты патрулирования «Зеленых беретов». Вот эти синие квадраты — склады подскока. А сетка координат… Матерь божья, да у них тут каждый квадратный метр пристрелян! С таким добром мы можем всю их агентурную сеть вывернуть наизнанку.

Семён наклонился ближе, вглядываясь в ровные ряды английских букв и цифр. Захваченные в сейфе сожженной базы «Омега-Три» документы превзошли самые смелые ожидания. Коды доступа, радиочастоты, позывные кураторов ЦРУ, графики поставок оружия. Вся нервная система вражеской группировки лежала перед бывшим инструктором горячих точек как на ладони.

— Может, попробуем на сверхдальней связи достучаться до наших? — с надеждой спросил молодой радист, поглаживая тумблеры тяжелой американской рации. — Шифров нет, но если открытым текстом…

— Отставить эфир, Шуруп, — сухо отрезал офицер, отодвигая в сторону толстый блокнот в кожаном переплете. — Кому ты собрался сигналить? В Москву? Заруби себе на носу: местное советское командование про нас ничего не знает и знать не может. Нас для них просто не существует. Мы здесь даже не неучтенка, мы — сбой в матрице, призраки, свалившиеся янки на голову. Никакой эвакуации не будет, спасательных бортов не пришлют. Мы сами по себе.

Легкий шорох со стороны входа заставил командира мгновенно положить ладонь на рукоять штык-ножа. Но тревога оказалась ложной. Из мрака выступила худощавая фигура капитана Нгуена. Командир вьетнамских партизан двигался бесшумно, как лесной кот. Подойдя к импровизированному штабному столу, азиатский офицер присел на корточки.