В глазах Нгуена, освещенных слабым пламенем, читалось невыразимое почтение. Для этого изможденного многолетней войной человека псковская десантура, за одну ночь сровнявшая с землей неприступную крепость ЦРУ, окончательно перешла в разряд мифических божеств. Партизан приложил руку к груди, затем указал в дальний угол разлома.

— Русский командир… — старательно выговаривая непривычные слова на ломаном языке, произнес Нгуен. — Моя долг делал. Твоя солдат… живой лежать. Моя крепко охранял. Американ капиталист не прошел.

Хмельницкий достал из разгрузки трофейную флягу, сделал глоток и протянул ее вьетнамцу.

— Спасибо, союзник. Твоя помощь неоценима. Мы этого не забудем.

Нгуен скупо, но искренне улыбнулся, принял флягу обеими руками, словно величайшую драгоценность, и отступил в тень, возвращаясь на свой пост. Взаимопонимание между этими людьми строилось на языке пороха и пролитой крови.

В глубине пещеры жизнь шла своим чередом, подчиняясь железным армейским правилам. Прапорщик Пилюля, вооружившись медицинским фонариком с красным светофильтром, проводил вечерний обход. Санинструктор угрожающе нависал над ефрейтором Зиминым, который попытался приподняться на локтях.

— Куда! Лежать, я сказал! — зашипел эскулап, ловко прижимая парня обратно к настилу из пальмовых листьев. — Ты у меня еще не выписан, герой-недомерок. Швы только-только схватились. Еще одно резкое движение, и я тебе пропишу лечебное голодание и клистир из болотной воды!

— Товарищ прапорщик, да я в норме! — возмущенно зашептал Зимин, морщась от боли, но стараясь держать фасон. — Честное десантное, пустите в строй. Там пацаны воевали, базу жгли, а мы с Тарасовым тут как тыловые крысы отсиживались…

— Я сейчас кому-то покажу тыловую крысу! — Пилюля извлек из бездонной медицинской сумки устрашающего вида шприц и выразительно щелкнул по нему ногтем. — Если завтра на марше швы разойдутся, я тебя лечить не буду. Я тебя добью, чтоб казенные бинты не переводить. Тарасов! Тебя тоже касается! Оба на усиленном пайке, жевать сухари до состояния манной каши. Вопросы?

Раненые благоразумно промолчали. Спорить с Иннокентием Петровичем в вопросах медицины было опаснее, чем выходить с ножом на взбесившегося буйвола.

Чуть поодаль, прислонившись широченной спиной к сталагмиту, Ян Генрихович Кабыздох методично набивал патронташ пулевыми патронами двенадцатого калибра. Штурмовик находился в благостном, философском расположении духа.

— Как метко подметил старина Шопенгауэр, мир есть не что иное, как воля и представление, — глубоким бархатным басом вещал обрусевший немец, аккуратно вгоняя очередной патрон в петлю. — И вот моя пролетарская воля сейчас требует горячих баварских сосисок и кружечку темного нефильтрованного. А в представлении мы имеем лишь сырую дыру в скале, комаров размером с воробья и желчного прапорщика, размахивающего клизмой. Какая жестокая дихотомия бытия!

Справа от штурмовика раздался мерный, убаюкивающий металлический скрежет. Это Иван Михайлович Скобарь, игнорируя философские изыскания товарища, точил свою излюбленную малую саперную лопатку. В огромных руках псковского исполина МПЛ-50 казалась детской игрушкой, но лезвие уже приобрело бритвенную остроту.

— Ты бы, Яник, поменьше своих немцев читал, — рассудительно и тяжело, как мельничный жернов, пророкотал пулеметчик. — От них в голове одна путаница. Сосиски ему подавай. Ты буржуазные замашки брось. Вот найдем ручей почище, наловим местной рыбы, сварим уху из котелка. Самая что ни на есть наша, народная пища. Для духа полезна и для тела питательна.

— Боюсь, рыбная ловля в условиях перманентного преследования несколько преждевременна, — элегантно вмешался в разговор Арнольд Арчибальдович.

Инженер-сапер умудрился даже в грязной пещере сохранить подобие великосветской осанки. Аристократ сидел на ящике с трофейными гранатами, аккуратно перебирая зеленые брикеты взрывчатки С-4.

— Местные джентльмены из Лэнгли сейчас, должно быть, испытывают крайнюю степень когнитивного диссонанса. Уверен, они уже подняли в ружье всех доступных наемников и прочесывают джунгли с собаками. Оставаться здесь дольше положенного — моветон. Мы рискуем превратить эту живописную каверну в наш общий склеп.

Из темного угла донеслось тихое, монотонное бормотание. Снайпер Нестор Шульга, не обращая внимания на перепалку товарищей, методично чистил затворную группу своей СВД, напевая вполголоса девяностый псалом. Крестоносец был бледен, сказывалась потеря крови после касательного ранения, но руки работали четко и без малейшей дрожи.

Хмельницкий поднялся на ноги. Карты перекочевали в непромокаемый планшет, блокноты надежно спрятались в вещмешок. Офицер достал трофейную «Zippo», с сухим щелчком откинул крышку, но прикуривать не стал, просто любуясь ровным пламенем. Разговоры под сводами моментально стихли. Даже Скобарь перестал точить лопатку, вопросительно подняв кустистые брови.

— Аристократ прав, — негромко, но так, что голос эхом ударил по барабанным перепонкам, произнес командир. Семён захлопнул зажигалку, погружая свою часть пещеры в полумрак. — До рассвета янки стянут в этот квадрат столько сил, что яблоку негде будет упасть. Если нас зажмут в скалах — выжгут напалмом. Мы уходим.

— Куда двинем, командир? — деловито осведомился пулеметчик, привычным движением забрасывая за спину потяжелевший короб с лентами для ПКМ.

Старший лейтенант обвел группу цепким, холодным взглядом. Перед ним сидели идеальные машины для войны, уставшие, помятые, но готовые выполнить любой приказ.

— В самую глушь. В непроходимую зеленку. Нам нужно найти точку опоры. Квадрат, куда ни один вертолет не сунется, а пехота ноги переломает. Обустроим нормальную базу. С секретами, минными заграждениями и путями отхода.

Выдержав секундную паузу, позволяя словам осесть в сознании бойцов, командир добавил:

— У нас на руках все козыри противника. Мы знаем их маршруты, их склады, их уязвимые места. Мы больше не дичь, бегающая от охотников. Пилюля, готовь своих калек к марш-броску. Арнольд, заминируй вход в пещеру из того, что не жалко. Если кто-то сунется следом — пусть получит горячий привет. Выдвигаемся через десять минут.

Десантники ответили короткими кивками. Никакой суеты, никаких лишних вопросов. Под каменными сводами зазвучали металлические щелчки пристегиваемых магазинов, шорох подгоняемой амуниции и тяжелое дыхание собирающихся в дорогу людей. Рота готовилась сделать первый шаг в лаосский лес, чтобы превратить жизнь американских кураторов в поистине ночной кошмар.

Джунгли сомкнулись за спинами десантников глухой, непроницаемой стеной. Лаосская «зеленка» не просто сопротивлялась вторжению — она пыталась сожрать чужаков живьем. Воздух, густой и душный, походил на кипящий бульон в плохо вымытой кастрюле. Каждый шаг сквозь переплетения колючих кустарников и скользких, гниющих корней давался с боем.

Впереди, словно атомный ледокол во льдах, пер Иван Михайлович Скобарь. Его заточенная малая саперная лопатка с пугающей монотонностью врубалась в заросли бамбука. Богатырь дышал ровно, лишь изредка смахивая со лба едкий пот.

— Вот оно, истинное стахановское движение, — басовито ухмыльнулся пулеметчик, одним могучим взмахом снося толстый, как рука взрослого мужчины, стебель. — Капиталисты эту природу напалмом жгут, портят экологию, а мы ее, матушку, честным пролетарским трудом окультуриваем.

Следом, не отставая ни на шаг и прикрывая фланг, топал Ян Генрихович Кабыздох. Обрусевший немец невозмутимо оторвал от шеи здоровенную пиявку, раздавил ее пальцами и философски изрек:

Старина Ницше утверждал: то, что нас не убивает, делает нас сильнее. Ну а я просто «люблю» гулять по Индокитаю. Местная фауна буквально хочет высосать из нас всю кровь, как мировой империализм из порабощенного пролетариата! Но ничего, мой дробовик всегда готов к конструктивной дискуссии.

В центре колонны шли раненые. Ефрейтор Зимин и рядовой Тарасов стиснули зубы, стараясь не стонать, когда тяжелые сапоги скользили по жирному суглинку. Позади них бдительным коршуном вышагивал прапорщик Пилюля, цепко следя за каждым движением пациентов.