Смерть оказалась на удивление влажной, липкой и пахла гниющими водорослями.

Семён резко открыл глаза и тут же закашлялся, выплевывая изо рта солоноватую болотную жижу. Никакого тоннеля, никакого ласкового света в конце и услужливых ангелов с арфами. Только удушливая, тяжелая жара, от которой легкие моментально свернулись в трубочку, и оглушающий стрекот каких-то тропических насекомых.

Старший лейтенант Хмельницкий отлично помнил, как раскаленный кусок свинца пробил грудину. Такое не забывается: короткий тупой удар, выбитый из легких воздух, вкус железа на губах и медленно гаснущее небо над головой. А теперь неба не было. Вместо него нависал сплошной зеленый купол из гигантских листьев, лиан и ветвей, сквозь который едва пробивались бледные лучи солнца.

Инструктор медленно, стараясь не делать резких движений, ощупал грудь. Пальцы наткнулись на влажную ткань гимнастерки, но липкая она была от пота и грязи, а не от крови. Никакой дырки. Никакого выходного отверстия на спине. Тело гудело, мышцы сводило от сырости, однако организм функционировал исправно, словно новенький мотор после капремонта.

— Ну здравствуй, загробная жизнь, — едва слышно прохрипел рязанец, поднимаясь на четвереньки. — Небесная канцелярия, видимо, тоже план по покойникам перевыполнила. Отправили на доработку.

Офицер перекатился за массивный ствол ближайшего дерева, корни которого напоминали гигантские змеиные кольца. Привычка, вбитая годами тренировок и командировок: сначала найди укрытие, потом оценивай обстановку.

Местность вокруг совершенно не походила ни на среднерусскую полосу, ни на афганские горы. Натуральные джунгли. Парилка, как в бане по-черному, только вместо веника — москиты размером с хороший гвоздь. Воздух густой, хоть ножом режь. Испарения от земли поднимались такие, что очертания деревьев слегка плыли.

Кстати, о ножах. На поясе болтались пустые ножны. Ни табельного оружия, ни автомата, ни даже завалящей гранаты. Абсолютно пуст, если не считать пары крепких кулаков и холодной злости, которая уже начала закипать в груди, вытесняя первоначальную дезориентацию.

Слева хрустнула ветка. Звук был тихим, почти неразличимым на фоне общего шума леса, но натренированный слух выцепил его моментально. Это не животное. Зверь ступает мягко, а тут явно прошлась двуногая особь, обутая во что-то тяжелое.

Хмельницкий распластался по земле, вжавшись в гниющую листву, и превратился в невидимку. Дыхание замедлилось. Глаза привыкали к зеленому полумраку.

Из зарослей гигантского папоротника бесшумно вынырнула худая фигура. За ней — вторая. Местные. Невысокие, жилистые азиаты в потертой камуфляжной форме без знаков различия. На головах — повязки, на ногах — ботинки для джунглей, явно снятые с кого-то покрупнее или выданные с чужих складов. Первый двигался уверенно, сжимая в руках потертый карабин М1, второй шел чуть позади, помахивая длинным мачете с широким лезвием.

Искали незнакомцы явно не целебные коренья. Глаза цепкие, стволы смотрят туда же, куда направлен взгляд, дистанцию держат грамотно. Типичный головной дозор.

«Господи, за что мне эти узкоглазые скауты? — мысленно вздохнул старлей, оценивая расстояние. — Хоть бы объяснили, чей это лес и какие тут правила охоты».

Но спрашивать документы времени не было. Передовой остановился буквально в трех метрах от укрытия Семёна. Местный принюхался, поправил ремень карабина и открыл рот, чтобы что-то сказать напарнику.

Это была его последняя ошибка в жизни.

Хмельницкий рванул с места сжатой пружиной. В таких ситуациях думать вредно — работают исключительно мышечная память и инстинкты. Бросок под ствол карабина, левая рука жестко блокирует оружие, отводя его в сторону, а правая наносит короткий, рубящий удар ребром ладони точно в кадык.

Хруст сломанного хряща потонул в гомоне джунглей. Партизан даже не пискнул, оседая кулем в грязь. Семён не стал дожидаться, пока тело упадет. Перехватив выпадающий из обмякших рук карабин, боец крутнулся на пятках, используя инерцию, и выбросил ногу навстречу второму противнику.

Тот оказался проворнее. Успел отшатнуться, избежав удара в колено, и с гортанным визгом взмахнул мачете. Широкое лезвие со свистом рассекло воздух там, где секунду назад находилась голова советского офицера.

— А вот это грубо, приятель, — процедил сквозь зубы рязанец.

Нырнув под следующий замах, инструктор ударил прикладом трофейного карабина снизу вверх, точно под ребра. Воздух со свистом вылетел из легких азиата. Местный согнулся пополам, выронив клинок, и тут же получил контрольный удар деревом в висок.

Тишина вернулась в заросли так же внезапно, как и нарушилась. Лишь тяжело дышал над двумя свежими телами воскресший старший лейтенант.

— Так, ну-ка посмотрим, чем богаты заморские гости, — пробормотал командир, опускаясь на колени рядом с поверженными врагами. — И кто вообще такие.

Осмотр принес неплохие дивиденды. Помимо старенького, но ухоженного американского карабина и парочки запасных магазинов к нему, в распоряжении Хмельницкого оказалось то самое мачете в потертых ножнах, фляга с теплой водой, отдающей болотом, и металлическая зажигалка. Никаких документов, карт или жетонов. Наемники, дикие гуси или местные идейные борцы за чужие интересы.

Семён ловко пристроил мачете на пояс, проверил затвор карабина — механизм клацнул сухо и четко. Оружие легло в руки как родное, хоть и было непривычно легким после привычного Калашникова.

— Жить можно, — резюмировал старлей, отпивая глоток из трофейной фляги и тут же сплевывая. — Гадость редкостная. Ну, ничего, мы сюда не на курорт приехали. Осталось только понять, где это «сюда».

Вьетнам? Лаос? Камбоджа? Флора однозначно указывала на Юго-Восточную Азию. Но почему пуля не оставила следа? И какого черта эти двое разгуливают здесь в таком виде, словно сошли с экрана старого фильма про войну во Вьетнаме? Вопросов было в разы больше, чем патронов в трофейном магазине.

Размышления прервал звук, заставивший сердце бывалого вояки радостно екнув, подпрыгнуть к самому горлу.

Далеко на западе, километрах в двух отсюда, сквозь плотный слой зеленой ваты прорвался хлесткий, сухой треск чужой автоматной очереди. А затем, перекрывая этот жидкий стрекот, басовито и мощно заговорил пулемет.

«Ту-ту-ту-ту!» — уверенно, с характерными, отсчитанными паузами, вбивал свинцовые аргументы невидимый стрелок.

Ошибиться было невозможно. Так пел только советский ПКМ. И работал за ним явно не желторотый призывник, а тертый калач, отсекающий короткими, злыми очередями, чтобы не перегреть ствол и не тратить боекомплект впустую.

Хмельницкий расплылся в хищной улыбке, стерев с лица грязный пот.

— А вот и музыкальная пауза, — тихо сказал офицер, перекидывая ремень карабина через плечо. — Кажется, там наших бьют. Точнее, наши бьют. Надо бы помочь товарищам, а то неудобно как-то — весь праздник без меня пройдет.

Не теряя ни секунды, Семён Семёнович растворился в зеленых зарослях, двигаясь на звук родного оружия. Джунгли сомкнулись за его спиной, скрыв тела первых неудачников, решивших поохотиться в этих лесах. Игра только начиналась, и правила в ней предстояло диктовать совершенно другим людям.

Джунгли неохотно расступались перед бегущим человеком, цепляясь лианами за одежду и хлеща по лицу влажными ветками. Семён двигался перебежками, словно скользил между гигантскими стволами. Звуки боя нарастали, превращаясь из разрозненных хлопков в сплошную какофонию смерти. К басовитому рокоту ПКМ добавились злые, частые огрызания автоматов Калашникова и визгливые очереди американских М-16.

Специфический запах сгоревшего пороха смешался с вонью гниющей растительности. Старлей сбавил ход, упал на живот и последние тридцать метров прополз по-пластунски, раздвигая широкие листья папоротника стволом трофейного карабина.