— Егор, — сказал Артём и даже улыбнулся. — Привет.

Сын посмотрел на него снизу вверх. Потом на меня. И очень тихо спросил:

— Мам, это надолго?

Я клянусь, в этот момент я почти физически услышала, как что-то хрустнуло внутри Артёма. Потому что дети бьют туда, куда взрослые даже не всегда умеют целиться.

— Нет, зайчик, — ответила я. — Уже заканчиваем.

Егор кивнул. Но не ушёл. Остался рядом со мной. И это было настолько ясное, детское, безусловное «я с тобой», что меня на секунду затопило такой нежностью, что стало почти больно.

Артём это тоже увидел. И, кажется, впервые по-настоящему понял, что он сделал не только со мной.

— Егор, — снова начал он. — Я хотел…

— Не надо, — вдруг сказал сын.

Мы оба уставились на него. Егор сглотнул и повторил чуть громче:

— Не надо. Пожалуйста.

У него дрожал подбородок. Совсем чуть-чуть. Но я-то видела. Боже. Маленький мой. Я присела перед ним на корточки.

— Всё, — сказала тихо. — Иди к тёте Нине. Пожалуйста.

Он кивнул и, не глядя на Артёма, побежал обратно. Я медленно выпрямилась. И посмотрела на мужчину, которого любила. Которого, видимо, всё ещё где-то отучалась любить. И поняла, что теперь это уже не вопрос нас двоих. Это вопрос моей территории. Моих детей. Моей жизни.

— Ты больше не подойдёшь к ним без моего разрешения, — сказала я.

Он будто не поверил.

— Что?

— Ты слышал. Не будешь писать Вике. Не будешь ловить нас в парке. Не будешь изображать раненую порядочность на детской территории. Всё, что ты хотел сказать, ты уже сказал. Хватит.

— Я имею право объясниться.

— С кем? С ребёнком, которому ты вчера пришёл сказать, что твоя бывшая жена беременна? Ты в своём уме?

— Я не хотел делать им больно.

— А сделал. И сейчас делаешь ещё раз. Потому что ты пришёл не за них. И не за меня. Ты пришёл за своим облегчением. Но я не обязана его тебе обеспечивать.

Он смотрел на меня долго. Пристально. И в какой-то момент в его взгляде мелькнуло нечто вроде раздражения. Не на себя. На меня. На то, что я не облегчаю ему задачу. И вот тогда остатки жалости во мне умерли окончательно.

— Я не думал, что ты будешь такой жестокой, — сказал он.

Я даже моргнула. Потом рассмеялась. Тихо. Изумлённо. Почти с восхищением человеческой наглостью.

— Жестокой? Я?

— Да. Ты даже не пытаешься понять.

— Понять что? Что у тебя был тяжёлый выбор между беременной бывшей и женщиной, которой ты обещал будущее? Бедный ты мой. Небось, чуть не надорвался.

— Не язви.

— Я не язвлю. Я в восхищении. Мужчина разбомбил мне жизнь, а я, оказывается, ещё и недостаточно бережна к его тонкому внутреннему миру.

Он выдохнул резко.

— Я не ожидал от тебя такой…

— Силы? — подсказала я. — Или неудобства?

— Злости.

Я наклонила голову. Посмотрела на него почти ласково.

— Запомни одну вещь, Артём. Женщина, которую унизили, не обязана оставаться мягкой только для того, чтобы тебе было проще уйти.

Он побледнел ещё сильнее. Снег медленно падал на его тёмные плечи, таял на ресницах, и впервые за всё время нашего знакомства мне не хотелось стряхнуть эти снежинки. Не хотелось поправить воротник. Не хотелось согреть. Ничего не хотелось. Только чтобы он исчез из поля зрения.

— Уходи, — сказала я. — И больше не появляйся рядом с детьми без предупреждения. Если тебе когда-нибудь понадобится что-то передать — сделаешь это через меня. Но лучше, чтобы тебе вообще ничего не понадобилось.

Он стоял ещё секунду. Потом коротко кивнул.

— Хорошо.

Развернулся и пошёл прочь.

Я смотрела ему вслед. Долго. До тех пор, пока его фигура не растворилась среди людей, снега и зимнего света. И только потом поняла, что меня трясёт. Не от любви. Не от желания вернуть. От адреналина. От ярости. От того, сколько сил занимает у женщины просто выстоять.

Нина подошла первой. Молча взяла меня под локоть.

— Ну? — спросила.

— Я его не убила.

— Это временный недостаток.

Я шумно выдохнула. Вика встала с другой стороны.

— Ты была красивая, — сказала она.

— В смысле?

— В смысле страшная. Для него.

Я посмотрела на дочь. И вдруг почувствовала, как во мне вместе с болью рождается что-то ещё. Гордость. Не та громкая, на показ. А тихая. Внутренняя. Женская.

Я выдержала. Не умоляла. Не рыдала при нём. Не позволила ему войти в пространство моих детей как ни в чём не бывало.

— Мам, — сказала Вика уже тише. — Поехали домой.

Я покачала головой.

— Нет.

— Почему?

Я посмотрела на горку, на каток, на киоск с вафлями, на детей, на снег, на жизнь, которая продолжала идти даже после личной катастрофы.

— Потому что я не хочу, чтобы он забрал у нас ещё и этот день.

Нина широко улыбнулась.

— Вот теперь я узнаю свою женщину.

— Не свою, — автоматически буркнула я.

— Нашу, — поправила она. — Коллективную. Народную.

Я фыркнула. А потом вдруг поняла, чего хочу.

Не мести.

Не объятий.

Не жалости.

Горячей вафли. С клубникой. И чтоб никто не трогал.

— Я хочу десерт, — сказала я.

— Боже, — вздохнула Нина. — Психика возвращается.

— Я серьёзно.

— Тогда пошли. Сегодня ты имеешь право на всё. Кроме переписки с бывшими.

— Особенно с беременными бывшими бывших, — мрачно добавила Вика.

И мы пошли к киоску с вафлями. Потому что иногда после тяжёлого разговора единственное, что действительно спасает женщину, это сладкое, дети рядом и понимание, что ты всё ещё стоишь на своих ногах. Пусть и в ярости.

Глава 5

Глава 5

Домой мы вернулись уже под вечер — раскрасневшиеся, пахнущие снегом, сахарной пудрой и усталостью.

У Егора слиплись варежки.

У Гуся на хвосте висела льдинка, как элемент дизайнерского безумия.

У Вики сел телефон, и она переживала это с таким трагизмом, будто у неё отобрали гражданские права.

А я впервые за сутки почувствовала не то чтобы облегчение… Скорее, внутреннюю передышку. Как будто меня вытащили из ледяной воды и дали одеяло. Пока ещё холодно. Пока зубы стучат. Но ты уже не тонешь.

Я сняла пальто, сапоги, шапку и только успела подумать, что сейчас бы чаю, тишины и хотя бы час без людей, как в дверь снова позвонили. Мы с Викой переглянулись.

— Если это опять он, — сказала дочь, — я сама его закопаю и пойду по малолетке.

— Закапывать зимой тяжело, — заметила я. — Земля мёрзлая.

— Тогда просто сильно толкну.

Я подошла к двери. На пороге стояла Тамара Сергеевна. В сером пальто, с таким лицом, будто лично приехала принимать у меня экзамен на взрослую жизнь. В руках у неё был контейнер.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Уже интригующе, — ответила я.

Она посмотрела на меня поверх шарфа.

— Я принесла холодец.

На секунду я даже не нашлась, что сказать. Не потому, что холодец был неожиданностью.

Хотя и это тоже. А потому, что за все годы нашего знакомства — а знала я Тамару Сергеевну, к несчастью, действительно с детства, она ни разу не приходила ко мне добровольно с выражением лица, не сулящим нравоучения.

— Спасибо… наверное, — сказала я.

— Наверное — это когда мужчина уходит от тебя к бывшей жене в день рождения, — отрезала она. — А холодец — это точно. Отойдите, у меня руки мёрзнут.

Она прошла в квартиру так уверенно, будто являлась не бывшей соседкой моей матери, а как минимум уполномоченной по женскому выживанию.

Из кухни высунулась Нина, которая, конечно же, не ушла, потому что подруги покидают тонущий корабль только в одном случае — если ты сама их выталкиваешь. С ноги.

— О, — сказала она. — Тяжёлая артиллерия.

— Это кто? — шёпотом спросила Вика.

— Это, — шепнула я в ответ, — женщина, которую в детстве я считала личным проклятием.

— И она принесла холодец?

— Вот и я в шоке.

Тамара Сергеевна прошла на кухню, поставила контейнер на стол и сняла перчатки. Пальцы у неё были тонкие, сухие, с крупными кольцами на двух руках — как у женщины, которая если и плакала в жизни, то исключительно над бухгалтерией.