— Конечно, — хором сказали Нина и Вика.

— … то я всё равно не собираюсь через сутки после расставания строить глазки врачу своей собаки.

— Почему? — спросил Егор.

— Потому что так не делается.

— Кем?

Я открыла рот. Закрыла. И тут поняла, насколько смешно звучит это взрослое «так не делается», когда ты сама не знаешь, кем именно.

Брошенными женщинами?

Порядочными матерями?

Сорокалетними именинницами с трещиной в сердце?

— Просто не делается, — повторила я уже менее уверенно.

— Мам, — сказал Егор, — а вдруг это судьба?

В машине стало тихо. Потом Нина медленно повернулась назад.

— Кто вложил в ребёнка эту пошлость?

— Не я, — быстро сказала Вика. — Это бабушка любит мелодрамы.

— Отлично, — пробормотала я. — Значит, у нас ещё и романтическое заражение по материнской линии.

Но, Господи, какая-то крошечная, совершенно предательская часть меня уже перекатывала в голове это детское: «А вдруг это судьба?»

Нет. Разумеется, нет. Судьба не сидит в ветеринарной клинике с закатанными рукавами и не предлагает кофе за шарф. Это просто жизнь. Которая очень любит издевательски подбрасывать тебе симпатичного мужчину в тот момент, когда ты ещё не выкинула из ванной зубную щётку предыдущего.

И всё же…

Когда мы подъехали к дому, когда выгрузили детей, пакеты, собаку, чужую собаку и остатки моего эмоционального ресурса, я поймала себя на том, что вспоминаю не глаза Артёма в парке.

Не его голос. Не его объяснения. А голос Максима. Спокойный. Тёплый. Чуть насмешливый. И то, как он сказал:

— Тогда до встречи, Алина.

Я втащила домой поводок, пса, себя и тут же мысленно рявкнула на собственную голову:

— Даже не начинай.

Голова, конечно, не послушалась. Потому что некоторые вещи начинаются не с разрешения. А просто с того, что после долгой зимы внутри вдруг, очень тихо, под снегом, что-то шевелится.

Глава 8

Глава 8

Утро началось с того, что Гусь блеванул носком. Не целым, конечно. Если бы целым — это был бы почти фокус, а я бы, возможно, даже поаплодировала сквозь ненависть. Но нет. Это был влажный, серо-синий, очень узнаваемый фрагмент носка, и, судя по цвету, не моего.

Я стояла посреди кухни в халате, с кружкой кофе в руке, смотрела на этот подарок пищеварительной системы и думала только об одном: если жизнь решила превращать каждый мой день в психологический квест с элементами биологии, я хотя бы хочу хорошие призы на выходе.

— Это папин? — с интересом спросил Егор, присаживаясь на корточки рядом.

— Не думаю, — ответила я мрачно. — У папы твоего сейчас другие носки. Вероятно, более семейные.

— Фу, мам.

— Согласна.

Вика, как всегда, появилась в кухне не целиком, а сначала настроением. Вошла, как выстрелила. Волосы в пучке, на лице — выражение усталой аристократки, вынужденной делить пространство с людьми попроще, то есть со мной.

— Что случилось? — спросила она.

— Собака возвращает нам вещественные доказательства вчерашнего дня.

Вика посмотрела вниз. Потом на меня. Потом снова вниз.

— Это хотя бы носок приличного мужчины?

— Пока не знаю. Но, учитывая наши последние тенденции, я бы не обольщалась.

Она хмыкнула и полезла в холодильник.

— Мне, кстати, Лиза написала.

— Это та, которая красится в цвет эмоциональной нестабильности?

— Это та, у которой, в отличие от тебя, есть такт.

— Очень спорное заявление.

— Она спрашивает, можно ли мне сегодня к ней после школы. Говорит, у них дома никого и можно спокойно обсуждать «крах веры в мужское население».

— Боже, как драматично. Разумеется, можно.

— Спасибо. И да, мам… только не обижайся.

— Уже заранее тревожно.

— Но тебе правда надо чем-то заняться.

Я уставилась на неё.

— Прости?

— Ну ты третий раз за утро стоишь и смотришь в одну точку, как вдова в историческом сериале. Даже Гусь как-то бодрее.

— Меня сравнили с собакой и вдовой одновременно. Какое богатое начало дня.

Вика захлопнула холодильник локтем и посмотрела на меня совершенно серьёзно.

— Мам, я не издеваюсь. Ну… почти. Но тебе правда нужно что-то, кроме сидения в собственной голове. Иначе ты там умрёшь.

На секунду стало тихо. Егор с умным видом увёл Гуся из кухни, видимо, почувствовав, что сейчас будет разговор не детского уровня. У него в этом смысле был талант — он ловил материнские паузы даже лучше, чем школьные перемены.

Я поставила кружку на стол.

— И что ты предлагаешь? Йогу? Гончарный круг? Вышивание «живи, смейся, люби»?

— Нет. Это всё похоже на тихое отчаяние. Я предлагаю тебе вспомнить, что ты не только мать и человек с высоким болевым порогом.

— А кто ещё?

Она пожала плечом.

— Красивая женщина. Умная. Смешная. Иногда даже слишком. Не делай такое лицо, я не умерла, просто говорю факт.

Я ничего не ответила. Потому что в такие моменты дети бьют в самое мягкое. Не специально. Просто у них нет тех обёрток, которыми взрослые обычно заворачивают правду, чтобы ею было не так больно.

— И кстати, — добавила Вика уже у двери, — если тот врач снова появится, не делай вид, что тебе всё равно.

Я моргнула.

— Какой врач?

— Господи, мам. Мы обе женщины. Просто я моложе и честнее.

И ушла. Я осталась на кухне одна, среди запаха кофе, собачьего преступления и внезапно очень громких собственных мыслей.

Максим. Конечно. Не потому что я думала о нём ночь напролёт — нет. Я всё-таки была не подросток с дневником и не героиня сериала, которую только что грамотно зацепили взглядом. Но… я думала. Пару раз. И ладно, больше пары. Просто не о том, о чём полагалось бы думать после знакомства с симпатичным мужчиной.

Я думала, как спокойно он держался.

Как не лез.

Как не изображал мгновенного понимания моей души.

Как не суетился.

После Артёма, который в последнее время всё делал либо с оглядкой, либо с задержкой, такая мужская собранность действовала почти как успокоительное.

И это меня бесило.

Потому что нельзя. Нельзя на второй день после сердечного раскола внутренне отмечать чьи-то руки. И голос. И глаза. И то, как он перехватил поводок, будто привык спасать дураков с любым количеством лап.

Я уже почти убедила себя, что всё это просто реакция организма на контраст, когда зазвонил телефон. Мама.

— Ну? — сказала она вместо приветствия.

— Утро доброе и тебе.

— Я просто жду. Ты живая?

— Не вся, но юридически — да.

Мама вздохнула в трубку так, будто именно она вчера была брошенной именинницей.

— Алина, я всю ночь не спала.

— Это ты сейчас сочувствуешь или готовишь новый социальный сюрприз?

— Не ёрничай. Мне и так совестно.

О, а вот это было уже интересно. Я даже села.

— Серьёзно?

— Конечно, серьёзно. Кто же знал, что всё так выйдет…

— Мам, он сказал, что уходит, а не что у него аллергия на креветки. Тут не было большого поля для трактовок.

Она снова вздохнула.

— Я хочу приехать.

— Зачем?

— Как зачем? Поддержать тебя.

Я посмотрела в окно. Снег лежал плотным, рыхлым слоем на крышах машин и ветках деревьев. День только начинался, серый и тихий, как человек после скандала.

— Мам, — сказала я осторожно, — если ты приедешь поддержать меня и заодно невзначай вставишь, что «может, не всё ещё потеряно», я запру тебя с Гусём в ванной.

— Я не совсем дурочка, — обиделась мама.

— А иногда очень убедительно играешь.

— Алина!

— Что?

— Я, между прочим, переживаю!

— Я в этом не сомневаюсь. Просто твои переживания часто идут с побочными эффектами.

Она помолчала. Потом неожиданно тихо спросила:

— Очень больно?

Я прикрыла глаза. Вот и всё. Одна простая фраза — и внутри сразу как будто что-то дрогнуло, оттаяло, стало живым и уязвимым.

— Да, — ответила я.