— Нет, — выдохнула я сквозь слёзы. — Но мне почему-то очень смешно.

Нина встала, подошла и просто обняла меня за плечи.

— Это истерическое, — пояснила она семье. — Но качественное. Пусть выходит.

Я уткнулась лбом ей в живот и смеялась так, будто от этого зависело, переживу ли сегодняшний день. Потому что иногда смех — единственная форма выживания, которая не требует аптечного рецепта.

Позже, когда все разошлись по комнатам, когда мама уехала, пообещав на завтра суп, когда Нина наконец сдалась и поехала к мужу «напомнить ему, как сильно ему повезло», а дети затихли, я осталась одна в гостиной. Только я, лампа у дивана, снег за окном и белые розы на комоде.

Я сидела, поджав ноги, в старом тёплом свитере, и смотрела на цветы.

Они были красивые.

Честные.

Ничего не обещающие.

И, может быть, именно поэтому так цепляли.

Не как признание.

Не как вторжение.

Просто как мужской жест без фальши. Как будто кто-то увидел во мне не только источник собачьих проблем, но и женщину, которой можно послать цветы, не ожидая взамен немедленного душевного стриптиза.

Я взяла карточку ещё раз. Провела пальцем по словам.

«Чтобы компенсировать моральный и текстильный ущерб»

И улыбнулась. Потому что, как ни крути, чувство юмора у него было прекрасное.

Телефон, лежавший рядом, дрогнул. Я вздрогнула тоже. На экране — неизвестный номер. Сердце отреагировало сразу. Противно. Предательски. Как всегда реагирует на шанс, что это может быть не то, чего ты боишься, а то, чего хочешь. Я ответила.

— Да?

— Алина? — раздался знакомый голос.

Артём. Всё внутри моментально заледенело.

— Откуда у тебя этот номер?

— Это неважно.

— Значит, украл. Вполне в твоём стиле.

— Не начинай.

Я закрыла глаза. Боже, как же я ненавидела это его «не начинай». Как будто я — погодное явление, которое можно вежливо отменить.

— Говори быстро.

— Я хотел узнать, как ты.

Я молчала секунду. Потом две. Потом сказала:

— А ты серьёзно?

— Да.

— После всего, что сделал, ты решил позвонить мне вечером и спросить, как я?

— Алина, я волнуюсь.

— Тогда попробуй поволноваться молча. У тебя отлично получится.

Он выдохнул в трубку.

— Мы всё равно должны поговорить нормально.

— Нет, Артём. Это ты себе должен. А я тебе — ничего.

— Я не враг тебе.

— Нет. Враг честнее. Он хотя бы не приходит с цветами на юбилей, чтобы потом вытащить беременную бывшую жену из-под скатерти.

На том конце воцарилась тишина. Я слышала только своё дыхание и очень далёкий шум телевизора из соседней квартиры.

— У тебя кто-то есть? — спросил он вдруг.

Я даже не сразу поняла.

— Что?

— Ты как-то… странно разговариваешь. Будто…

— Будто что? Не валяюсь у двери? Не рыдаю в голосовые? Не пишу, что не могу без тебя жить? Какая досада.

— Я не это имел в виду.

— А что? Что мне цветы сегодня привезли, и я не умерла? Да, ужасно. Неудобно получилось для твоей самооценки?

Он резко втянул воздух. Попала. Точно попала. И в этот момент я вдруг поняла одну вещь, очень простую и очень освобождающую: ему нужно было, чтобы мне было хуже.

Не сознательно, может быть. Не из чистой злобы. Но нужно.

Чтобы его выбор казался весомее.

Чтобы его вина была оправданнее.

Чтобы он мог думать: да, я поступил жестоко, но иначе и быть не могло — она бы всё равно не справилась.

А я справлялась.

Плохо.

Криво.

Иногда матом.

Иногда через цветы от ветеринара.

Но справлялась.

— Слушай внимательно, — сказала я тихо. — Ты больше не звонишь мне с чужих номеров. Не спрашиваешь, как я. Не выясняешь, есть ли у меня кто-то. Ты сделал свой выбор — вот и живи в нём. А меня оставь в покое.

— Алина…

— Нет. Всё. Кончился доступ. Кончилась версия меня, которая тебя бережёт. Спокойной ночи.

И я сбросила. Потом отключила звук. Потом положила телефон экраном вниз. И поняла, что руки у меня совсем не дрожат.

Глава 10

Глава 10

На следующее утро в школе у Егора был праздник «Папа, мама, я — спортивная семья». И если вам кажется, что судьба иногда тонко издевается, то нет. Она издевается с размахом, с музыкой, с педагогическим подтекстом и обязательной физической активностью.

Когда я увидела сообщение от классной руководительницы в родительском чате, мне захотелось лечь лицом в пол и лежать, пока это мероприятие не пройдет историческим слоем мимо моей биографии.

«Дорогие родители! Напоминаем, сегодня в 17:30 весёлые старты „Папа, мама, я“. Ждём всех!»

Всех. Какое прекрасное слово. Все — это, видимо, те счастливые люди, у которых никто не ушёл к бывшей жене аккурат под юбилей, а собака не сожрала шарф потенциально интересного мужчины.

— Мам, — сказал Егор за завтраком, — ты же придёшь?

Господи. Вот оно. Вот ради чего женщины живут, стареют и не имеют права окончательно развалиться: ради одного детского взгляда через стол, в котором страх быть лишним всегда спрятан чуть глубже надежды.

— Конечно, приду, — ответила я.

— А папа?

Я медленно намазала масло на хлеб. Очень медленно. Потому что некоторые вопросы дети задают без злого умысла, но с хирургической точностью.

— Не знаю, — сказала я честно. — Если хочешь, можешь сам ему написать.

Егор задумался. Ненадолго. Потом покачал головой.

— Не хочу.

И больше ничего не добавил. Но мне этого хватило, чтобы весь день чувствовать внутри тонкую тупую боль — не за себя, а за него. Потому что взрослый мужчина может сколько угодно убеждать себя, что он «не хотел никому делать больно», но боль всё равно доходит. Доходит до маленьких ладоней, до школьных праздников, до нежелания даже проверить, придёт ли папа.

К вечеру я была готова морально примерно как человек перед операцией без анестезии. Натянула спортивные штаны, свитер, собрала волосы в хвост и посмотрела на себя в зеркало. Выражение лица было такое, будто я иду не на весёлые старты, а выбивать алименты с кулака.

— Отлично, — сказала я отражению. — Сразу видно мать, готовую к сотрудничеству.

Из комнаты выглянула Вика.

— Ты идёшь как будто драться.

— Я иду в школьный спортзал. Это почти одно и то же.

— А если там будет он?

Вопрос повис между нами. Глупо было делать вид, что я не думала об этом сама.

— Тогда, — ответила я, застёгивая куртку, — ему не повезёт наблюдать меня в кроссовках.

— Очень страшное оружие.

— Особенно если мать зла и не размялась.

Вика подошла ближе, вдруг поправила мне воротник и сказала:

— Ты всё равно красивая.

Я посмотрела на неё.

— Это ты сейчас в роли хорошей дочери или у тебя температура?

— Не привыкай.

— Поздно. Я уже размякла.

Школа встретила нас запахом пыли, мокрых шапок, линолеума и детского возбуждения. В коридорах шумело, бегало, пищало и орало столько жизни, что на секунду даже мои взрослые проблемы уменьшились до более приличного размера.

Егор убежал в раздевалку, а я осталась в холле, глядя на разномастных родителей.

Мамы — кто в пуховиках, кто в спортивных костюмах, кто уже заранее уставший.

Папы — громкие, добродушные, расслабленные, некоторые даже удивительно приятные на вид, пока не узнаешь подробности их характера.

И я, разумеется, сразу почувствовала себя лишней. Не потому, что была одна. Потому что мероприятие называлось именно так: «Папа, мама, я». Нельзя быть одной третью от рекламного слогана и не ощущать этого всем телом. Я уже собиралась спрятаться в угол и сделать вид, что мне вообще-то неинтересно, как вдруг кто-то сзади сказал:

— Если вы сейчас уйдёте, ребёнок вам этого не простит.

Я обернулась. И на секунду забыла, зачем вообще сюда пришла.

Максим. В тёмной куртке, без медицинской формы, с шарфом — новым, конечно, — и таким выражением лица, будто мужчинам в принципе не полагается появляться в женских тяжёлых днях настолько вовремя.