— Она сказала, чтобы я тебя берегла, — закончила я.

Максим помолчал. Потом спросил:

— А ты?

— Что — я?

— Собираешься?

Я повернула голову, посмотрела на него снизу вверх.

— Ты сейчас очень самоуверенный.

— Нет. Просто уточняю.

Я села ровнее. Поджала под себя ноги. Комната была наполнена тёплым вечерним светом от торшера. За окном уже совсем по-весеннему капало с карнизов, а стекло дрожало от мягкого ветра. Дом, дети, собака, мужчина рядом — всё это вдруг сложилось в такую живую картину, что мне даже стало страшно от её красоты.

— Максим.

— Мм?

— Я не умею легко.

Он усмехнулся.

— Уже заметил.

— Я серьёзно. Если я кого-то впускаю близко, то это… навсегда хочется. Или никак. Я не умею в полсилы.

Он смотрел на меня очень внимательно. И это был тот взгляд, в котором нет ни испуга, ни желания красиво отшутиться. Только мужская сосредоточенность человека, который слышит важное.

— Мне и не нужно вполсилы, — сказал он.

У меня дыхание сбилось. И в этот самый момент с дивана свалился Гусь. Грохот был такой, будто с мягкой мебели обрушился не пёс, а тумбочка с характером.

— Вот и романтика, — мрачно заметила Вика, не поднимая головы от тетради. — Вернулась в реальность.

Мы с Максимом расхохотались. И, Господи, до чего же хорошо иногда, когда жизнь не даёт твоему счастью забродить в сироп.

Ночью он сделал мне предложение.

Не на колене.

Не с кольцом в десерте.

Не под песню, от которой хочется немедленно эмигрировать.

Мы лежали в темноте. Уже почти спали. Я прижималась к нему спиной, он обнимал меня, и за окном было тихо, так тихо, как бывает только в конце зимы, когда снег уже не царит, но весна ещё не пришла окончательно.

— Алина, — сказал он вдруг.

— Мм?

— Выходи за меня.

Я сначала даже не поняла. Открыла глаза. Повернулась к нему.

— Что?

— Выходи за меня, — повторил он спокойно. — Не завтра. Не срочно. Я не про загс на эмоциях. Я просто… хочу, чтобы ты знала, что я об этом думаю всерьёз.

Я смотрела на него в темноте и чувствовала, как внутри всё поднимается к самому горлу.

Не паника.

Не восторг.

Что-то большее.

Глубокое.

Тяжёлое.

Как правда.

— Максим…

— Не отвечай сейчас, если не хочешь. Просто знай.

Он, конечно, был умный. Слишком. Понимал, что если надавить хоть на миллиметр, я уйду в пещеру, вооружусь сарказмом и буду сидеть там до старости.

— А если я отвечу сейчас? — спросила я тихо.

Он замолчал. Потом очень осторожно сказал:

— Тогда я буду очень счастлив.

И, господи, вот от таких простых слов женщины и пропадают.

Не от фейерверков.

Не от баснословных обещаний.

От того, как мужчина говорит о своём счастье, будто оно уже связано с тобой.

Я коснулась его лица.

Щеки. Скулы. Виска.

И поняла, что ответ, вообще-то, давно уже есть внутри.

Просто я боялась произнести его вслух.

— Да, — сказала я.

Он замер. Даже дыхание задержал.

— Ты серьёзно?

— Нет, шучу. Очень люблю шутить в два часа ночи о браке.

Максим уткнулся лбом мне в лоб и рассмеялся. Тихо. С облегчением, от которого меня саму пробрало до мурашек.

— Господи, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь…

— Представляю, — перебила я. — Потому что сама чуть не умерла, пока это говорила.

Он поцеловал меня. И в этом поцелуе было столько счастья, что я впервые за очень долгое время не боялась будущего. Совсем.

Глава 31

Глава 31

Реакция детей оказалась… разной. Именно так обычно взрослые обозначают эмоциональный ядерный взрыв, если не хотят пугать психотерапевта.

Мы решили сказать им вечером в субботу. После ужина. В спокойной домашней обстановке. Как приличные люди, которым ничто не предвещает скандала с элементами подросткового нигилизма и мужского молчания.

Егор, услышав новость, просто закричал:

— Урааааа!

И тут же спросил:

— Значит, Максим будет жить с нами?

Я едва не подавилась.

— Не так быстро, зайчик.

— А когда?

— Господи, — пробормотал Максим, — я даже не успел испугаться, а меня уже заселяют.

— Это потому что ты нормальный, — сообщил Егор. — А нормальных надо брать сразу.

Я закрыла лицо руками.

— Боже. Уберите у меня этого ребёнка, он слишком рано всё понял про жизнь.

Максим, напротив, выглядел так, будто одновременно хочет смеяться и плакать.

А вот Вика… Вика молчала. Долго. Слишком долго. Потом отложила вилку и сказала:

— Ясно.

И встала из-за стола.

Я сразу почувствовала, как всё внутри холодеет.

— Вика.

Она обернулась уже в дверях. Лицо было спокойным. Слишком. Именно такое лицо у неё бывало перед самыми страшными подростковыми фразами.

— Я рада за тебя, мам. Правда. Но можно я пойду к себе и переварю тот факт, что моя мать выходит замуж быстрее, чем я привыкаю к человеку?

И ушла.

Дверь в её комнату закрылась не громко. Но у меня внутри всё равно дёрнулось.

— Я что-то не так сделал? — тихо спросил Максим.

— Нет, — ответила я сразу. — Господи, нет. Это просто Вика.

Но легче от этого не стало. Потому что Вика и правда была не проблемой. Она была моей дочерью. А значит, всё, что с ней происходило, автоматически становилось и моей болью тоже.

Егор между тем уже строил планы:

— А на свадьбе можно будет торт с динозавром? А Гусь в бабочке будет? А если я надену пиджак, это будет слишком?

— Очень, — сказала я на автомате.

— Я всё равно надену.

Максим смотрел на меня и я видела: его тоже задела реакция Вики. Не обидела — именно задела. Потому что ему было не всё равно.

После ужина я пошла к дочери. Постучала.

— Можно?

— Если ты не принесла свадебный каталог, то да.

Я вошла. Комната была полутёмная, только гирлянда над кроватью мягко горела жёлтыми огоньками. Вика сидела на полу у окна, в наушниках на шее и с таким видом, будто решала в голове сразу три важных жизненных вопроса и один из них — как не стать сентиментальной дурой.

Я села рядом. Некоторое время мы молчали.

— Ты правда рада? — спросила я.

Она пожала плечом.

— Я не знаю. Я… рада за тебя. Но мне страшно.

Вот.

Наконец.

Правда.

Без красивого подросткового цинизма.

Просто девочка, которая боится.

— Чего именно?

Она отвернулась к окну. За стеклом сыпал мелкий, почти невидимый дождь со снегом. Март в этом году был каким-то нерешительным — как мужчина перед честным разговором.

— Что ты снова обожжёшься, — сказала она. — Что всё сначала будет хорошо, а потом опять какой-нибудь ужас. И что я… привяжусь. А потом он уйдёт. Или ты уйдёшь в него так, что нас не заметишь. Я знаю, что это нерационально, но мне всё равно страшно.

Я прикрыла глаза. Господи. Вот она — цена любви после предательства.

Её платишь не только ты.

Её платят и дети, которые видели, как тебе больно.

Я обняла Вику. Она не сопротивлялась. Только уткнулась лбом мне в плечо, как в детстве, когда ей снились кошмары, а утром она делала вид, будто ничего такого не было.

— Послушай меня, — сказала я тихо. — Я не перестану быть вашей мамой ни на секунду. Ни из-за замужества, ни из-за любви, ни из-за чего. Это невозможно, понимаешь? Ты — часть меня. Егор — часть меня. Вас нельзя отодвинуть.

Она кивнула.

— А если он уйдёт?

Я сделала вдох.

Честный.

Тяжёлый.

— Тогда я переживу. Но, Вика… я не могу больше жить так, будто хорошее надо заранее отменить из страха, что оно закончится.

Она подняла на меня глаза. Мои глаза. Только моложе. И злее. И ранимее, чем ей самой хотелось бы.

— Ты его правда любишь?

— Да.

— И он тебя?

— Да.

Вика долго смотрела. Потом вдруг тихо сказала:

— Тогда я постараюсь не быть стервой.