На секунду мне даже показалось, что он сейчас ударит в ответ. Не рукой — словами. Чем-то таким, от чего потом кровоточат неделями. Но вместо этого он выдохнул:

— Нелли в больнице.

Я застыла.

— Что?

— Её увезли сегодня днём. Угроза. Я… я не знал, куда деть Пашку, он у матери. А потом подумал, что должен увидеть сына и дочь.

Весь мой гнев не исчез. Нет. Но на секунду как будто дал сбой. Потому что за этими словами всё-таки стоял не только мужской эгоизм, но и беда. Настоящая. Живая. Больничная.

И именно в этот момент с другой стороны двора вошёл Максим. Я увидела его первым. Высокий, в чёрной куртке, быстрый, собранный — не как герой, нет. Как мужчина, которому сказали: тревога, и он приехал.

Артём обернулся тоже. И снова я ощутила это — как пространство между ними сразу становится жёстче, плотнее. Только сейчас мне было уже всё равно на их мужское напряжение. Потому что я думала о другом. О Нелли. О ребёнке. О том, что даже если Артём — мерзавец, это не значит, что я хочу им зла. Боже, какая же я всё-таки идиотски живая.

— Что с ней? — спросила я уже тише.

Артём провёл рукой по лицу.

— Пока не знаю. Жду звонка. Я… просто не выдержал и приехал. Хотел увидеть Егора.

Максим остановился рядом со мной. Не вмешивался. Но его присутствие было как стена за спиной — не давящая, а просто надёжная. И я вдруг поняла, что сейчас мне надо принимать решение не как брошенной женщине, не как обиженной любовнице, а как матери. Это всегда хуже. Потому что матери вынуждены быть лучше, чем им хочется.

— Подожди здесь, — сказала я. — Я спрошу Егора. Если он захочет — выйдет. Но только на пять минут. И без дешёвого цирка.

— Спасибо.

Я молча развернулась и пошла к подъезду. Максим двинулся следом. У самой двери тихо спросил:

— Всё в порядке?

Я посмотрела на него.

— Нет. Но, кажется, я сейчас должна быть человеком, а не только женщиной.

Он кивнул.

— Тогда я рядом.

Вот и всё. Всего три слова. Но от них у меня в груди вдруг что-то болезненно и благодарно дрогнуло. Потому что рядом со мной был мужчина, который не требовал, чтобы я выбирала между любовью и человечностью.

Глава 22

Глава 22

Егор сидел на полу в коридоре, прижав к себе Гуся. Это зрелище само по себе было достаточным основанием для пожизненного запрета Артёму приближаться к моему дому без сопровождения специалистов. Сын был красный, зарёванный, но уже не истерил — просто дышал часто, прерывисто, как дети дышат после сильного страха, стараясь выглядеть смелыми.

Вика стояла рядом, опираясь плечом о стену. На лице у неё было такое выражение, будто она лично выносила приговоры и очень устала от несовершенства человеческого материала.

— Всё, — сказала я, присаживаясь рядом с Егором. — Я приехала.

Он тут же полез ко мне. Лицом в шею. Руками вокруг плеч. Так крепко, что мне даже стало больно. И, честно говоря, слава богу. Лучше уж физическая боль, чем та, с которой я уже ничего не могла сделать — боль ребёнка, который не понимает, можно ли ещё верить собственному отцу.

— Он хочет тебя увидеть, — сказала я очень тихо, когда Егор чуть успокоился. — Но только если ты сам хочешь.

— А если не хочу? — спросил он мне в шею.

— Тогда не выйдешь.

Он отстранился. Посмотрел на меня огромными, блестящими ещё глазами.

— А он потом опять уйдёт?

Господи. Я не знаю, как женщины вообще выживают после таких вопросов. Наверное, только потому, что у них нет выбора.

— Не знаю, зайчик, — сказала я честно. — Но если ты не готов его видеть, это нормально.

Он долго молчал. Потом кивнул.

— Я выйду.

— Уверен?

— Да. Только… ты тоже иди.

— Конечно.

Вика подошла ближе.

— Я тоже.

— Не надо, — автоматически сказала я.

— Надо, — спокойно ответила дочь. — Я не доверяю ему.

И вот это было так по-виковски, что я даже спорить не стала.

Мы вышли втроём. Максим стоял чуть в стороне. Артём, увидев Егора, сразу шагнул вперёд. Потом, впрочем, остановился. Видимо, всё же почувствовал, что любой лишний сантиметр сейчас может стоить ему сына окончательно.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — тихо ответил Егор.

Несколько секунд стояла странная, тяжёлая тишина. Потом Артём присел перед ним на корточки.

— Я знаю, что ты на меня злишься.

— Да.

— И имеешь право.

— Да.

— Но я тебя люблю.

Егор посмотрел на него очень внимательно. Так смотрят взрослые. Слишком взрослые для восьми лет.

— Тогда почему ты всегда делаешь так, чтобы потом было плохо?

У меня внутри всё сжалось. У Артёма тоже. Я видела. Прямо видела, как этот простой детский вопрос врезается ему куда-то под грудную клетку. Потому что дети спрашивают не красиво. Они спрашивают в корень.

— Я… ошибаюсь, — сказал он наконец.

— Очень часто, — тихо вставила Вика.

Я положила руку ей на плечо. Не потому, что она была неправа. Просто иногда даже правдой можно резать слишком глубоко.

Артём посмотрел на дочь. У них с Викой вообще были сложные отношения — она всегда чувствовала фальшь быстрее брата. И он это знал. Потому и избегал её взгляда сейчас.

— Я правда хотел увидеть тебя, — снова сказал он Егору. — И… Нелли в больнице. Ребёнок… там пока всё неясно.

Сын нахмурился.

— Это тот ребёнок, из-за которого ты от нас ушёл?

Вот так. Снова. Без украшений. Без психотерапевтических формулировок. Просто как есть. И в этот момент мне почти стало жалко Артёма. Почти. Но не настолько, чтобы забыть, кто и как всё это устроил.

— Не из-за ребёнка, — глухо сказал он.

— А из-за чего?

Он открыл рот. Закрыл. И не ответил. Потому как что тут ответишь ребёнку? «Из-за того, что я взрослый человек с эмоциональным интеллектом мокрой мочалки и мне показалось, что я должен всем сразу всё, кроме честности»?

Егор покивал. Очень серьёзно. И сказал:

— Ясно.

Хотя ничего ему, конечно, не было ясно. Да и быть не могло. А потом, к моему удивлению, подошёл к отцу сам. Обнял его. Не крепко. Не восторженно. Скорее, как человек, который пока не простил, но ещё помнит, что любит. И это зрелище было таким нежным и таким невыносимым одновременно, что я отвернулась. Потому что всё-таки нельзя до конца разлюбить того, кто держал твоего ребёнка младенцем. Даже если потом он вырос в моральную катастрофу.

Через несколько секунд Егор отступил.

— Всё, — сказал он. — Я замёрз.

Боже. Мой маленький. Какой же ты у меня взрослый.

Артём встал. Посмотрел на меня. На Вику. На Максима. И, кажется, наконец-то понял масштаб собственного выпадения из нашей жизни. Не в теории. А наглядно.

Вот его сын.

Вот его дочь.

Вот женщина, которую он предал.

И рядом с ней мужчина, который просто стоит — и этим уже делает больше, чем он сделал за последние месяцы.

Никакие слова не могли ударить сильнее.

— Я поеду в больницу, — сказал Артём.

— Езжай, — ответила я.

Он кивнул. Хотел, кажется, сказать что-то ещё. Но не сказал. И правильно. Иногда молчание — единственное приличное, что остаётся мужчине после длинной череды дерьма.

Он ушёл. Мы проводили его глазами. Потом Егор уткнулся мне в бок. Вика — в телефон, чтобы никто не видел, как у неё блестят глаза. А Максим подошёл ближе. Совсем чуть-чуть.

— Как вы? — спросил он.

И вот от этого «вы» — не «ты», а сразу всех нас — мне захотелось то ли расплакаться, то ли просто прижаться к нему лбом и постоять.

— Устали, — ответила я.

— Тогда идите домой. Я заеду завтра.

Я подняла на него взгляд.

— Зачем?

— Потому что у твоего сына сейчас рухнуло чуть больше, чем должно в его возрасте. А мне кажется, ему нужен кто-то, кто просто приедет.

— Ты не обязан…

— Знаю.

Вот это «знаю» и было самым страшным. Потому что он делал всё это не потому, что должен. А потому что хотел быть рядом. И именно от такого я, кажется, падала окончательно.