Мама тоже помолчала.

— Тогда я приеду не сейчас, а вечером. И только с котлетами.

— А вот это уже похоже на любовь.

— Не наглей.

Когда мы закончили разговор, я ещё некоторое время сидела в тишине. А потом вдруг поняла, что Вика права. Мне действительно нужно было что-то сделать. Не глобальное. Не героическое. Просто что-то, что напомнит телу: жизнь ещё моя. Именно поэтому через сорок минут я уже стояла посреди гостиной с рулеткой, блокнотом и выражением лица человека, который решил хотя бы мебелью отомстить судьбе.

Нина, конечно, приехала почти мгновенно, стоило мне написать одно слово: «Перестановка» Потому что для некоторых женщин это не просто бытовое действие, а обряд изгнания нечистой силы.

— Так, — сказала она, входя в гостиную и оглядывая пространство. — У нас задача убрать мужскую энергетику, но оставить приличный вкус.

— У нас задача не надорваться, — ответила я. — Вкус как-нибудь переживёт.

— Не смей так говорить о вкусе. Это последнее, что удерживает нас от полного морального сползания.

Мы начали с дивана. Потом потащили кресло. Потом столик.

Потом я вдруг поняла, что дышу.

Тяжело.

С усилием.

Но не от боли.

От физической нагрузки.

И это было блаженно.

Потому что когда ты толкаешь тяжёлый диван через полкомнаты, мозг не может одновременно рыдать над мужчиной. Ему просто некогда. У него другая задача: не сдохнуть и не прищемить пальцы.

— Господи, — пыхтела Нина, упираясь бедром в подлокотник. — Если женщины начнут качаться вместо того, чтобы страдать, мужчин вообще ничего не спасёт.

— Согласна, — ответила я, таща второй край. — Но страдать дешевле.

Мы остановились перевести дух, и тут в дверь позвонили. Я посмотрела на Нину. Нина — на меня.

— Если это он, — сказала она, тяжело дыша, — у нас уже есть отличный предмет для удара. Вон тот торшер.

— Не каркай.

Я открыла дверь. На пороге стоял курьер с букетом.

Розы. Белые. Большие. Красивые до зубного скрежета. Сердце у меня упало вниз так быстро, что я даже не сразу смогла вдохнуть. Потому что первая мысль была, конечно же, мерзкой и слабой:

Он. Приполз. Решил. Понял.

Но курьер уже уточнял:

— Алина Сергеевна?

— Да.

— Вам доставка.

Я взяла букет и увидела карточку. Почерк был не Артёма. Крупнее. Ровнее. Увереннее. На карточке значилось:

'Чтобы компенсировать моральный и текстильный ущерб.

Максим'

Я стояла с цветами в руках и чувствовала, как Нина у меня за плечом буквально светится от восторга.

— Нет, — сказала я вслух.

— Да, — сказала Нина.

— Нет.

— Да.

— Это просто вежливость.

— Конечно. Именно поэтому мужчина отправляет белые розы женщине, чья собака сожрала его шарф. Вежливость. Чистая. Как слеза.

Я смотрела на букет. Белые лепестки были прохладными, плотными, как снег на солнце. От них пахло не сладко, а свежо — так, будто кто-то принёс в дом кусок зимнего воздуха, но не мёртвого, а живого, с тайным обещанием весны. И что-то внутри меня — то самое, что я так старательно заталкивала поглубже, шевельнулось снова.

Очень тихо. Но уже заметно.

Глава 9

Глава 9

Если женщина говорит, что букет ничего не значит, она либо святая, либо врёт, либо букет очень плохой.

Максим прислал хорошие розы. Такие, от которых комната сразу меняет выражение лица.

Гостиная, ещё утром пахнущая обидой, пылью от перестановки и собачьим существованием, к вечеру стала пахнуть холодной свежестью и каким-то неприличным намёком на романтику. Это меня раздражало. И… немного оживляло. Что вдвойне раздражало.

— Не смотри на них так, — сказала Нина, ставя вазу на комод. — Ты сейчас как женщина, которая решила быть сильной, но организм уже тайно красит ресницы.

— Я не смотрю.

— А это что тогда?

— Анализирую флористический подтекст.

— Конечно. И что наанализировала?

Я скрестила руки на груди.

— Что мужчина воспитанный. И, возможно, слегка склонен к широким жестам.

— А ещё?

— А ещё у него, видимо, странное чувство юмора.

— И?

— И всё!

Нина посмотрела на меня долгим жалостливым взглядом.

— Господи. Ты уже пропала, просто пока сопротивляешься в формулировках.

— Не драматизируй. Мне вчера жизнь вывернули наизнанку. Я физически не могу «пропасть» в кого-то нового.

— Женщина, — сказала она торжественно, — очень даже может. Особенно если новый не идиот.

Тут в комнату вошла Вика, увидела цветы, остановилась и медленно повернула голову ко мне.

— Ого.

— Только не начинай, — предупредила я.

— Почему? Мне нравится. У нас давно не было в доме мужчин с потенциалом.

— У нас и этого ещё нет.

— Цветы уже есть. Это начало инфраструктуры.

Я закрыла лицо рукой.

— Можно я перееду в лес?

— Нет, — ответили они хором.

Егор, напротив, был счастлив просто потому, что «это от нашего собачьего врача». Он уже трижды спросил, когда мы пойдём к Максиму снова, и один раз даже осторожно поинтересовался, «а если Гусь ещё что-нибудь сломает, это будет считаться поводом?» Пришлось объяснить, что мы не можем строить человеческие отношения на систематическом собачьем терроризме. Хотя мысль была изящная.

Часам к шести приехала мама. С котлетами. Без нотаций. Что само по себе было почти чудом. Она вошла в квартиру, поставила контейнеры на кухне, увидела переставленную мебель, цветы и сказала:

— Ну что ж. По крайней мере, дом теперь выглядит так, будто тут живёт женщина, а не ожидание.

Я уставилась на неё.

— Ты это сама придумала?

— Нет, — честно ответила мама. — По дороге репетировала. Хотела хорошо начать.

Я не выдержала и обняла её. Она пахла морозом, духами и чем-то очень старым, родным, несмываемым — как детство, в котором ты можешь сколько угодно злиться на мать, но всё равно точно знаешь: если придёт настоящая беда, именно к ней потянутся руки.

— Мам, — пробормотала я ей в плечо. — Только не говори, что всё к лучшему.

— Не скажу. Пока это к чёрту.

— Спасибо.

— Но потом, возможно, и к лучшему.

— Мама!

— Всё, молчу.

За ужином нас было пятеро и две собаки. Рэм, к слову, уже связался с соседями — шучу, и за ним вечером обещали зайти. До этого момента он успел:

съесть половину детского печенья,

очаровать маму,

получить от Вики прозвище «антидепрессант с хвостом»

и лечь рядом с Гусём так, словно они были давними подельниками.

Гусь, видимо, считал его временным помощником по хаосу.

Мы ели котлеты, пюре и салат из того, что нашлось в холодильнике. За окном уже стемнело. Фонари засыпало снегом, и двор был похож на открытку, в которую кто-то забыл добавить счастливый смысл. Мама долго молчала, а потом всё же спросила:

— Он звонил?

— Нет.

— Писал?

— Меня я заблокировала. Вике написал — получил по заслугам.

Мама посмотрела на внучку.

— Что написала?

— «О своей совести побеспокойтесь сами», — спокойно ответила та.

Мама медленно кивнула.

— Растёт женщина.

— Ага, — сказала Нина. — Растёт так хорошо, что я уже сама её иногда боюсь.

Егор ковырнул вилкой котлету и спросил:

— А совесть — это где?

Мы все на секунду замолчали. Потом мама ответила:

— У некоторых очень глубоко.

— А у Артёма где?

— Видимо, под бывшей женой, — буркнула Нина.

— Нина! — шикнула я.

— Что? Я шёпотом почти.

Но после этой фразы меня вдруг так пробило на смех, что я не смогла остановиться. Сначала захихикала. Потом захохотала в голос. Потом уже плакала и смеялась одновременно, потому что всё внутри было слишком натянуто, слишком переполнено, и вот эта грубая, идиотская фраза просто стала последней спичкой.

Мама испуганно посмотрела на меня. Вика закатила глаза, но тоже улыбнулась.

Егор спросил:

— Мам, ты нормально?