В ванной я долго стояла под горячей водой. Она бежала по плечам, по спине, по груди — и казалось, что если простоять так достаточно долго, то всё лишнее смоется: слова, взгляд Артёма, Нелли в светлом костюме, мамино «она ненадолго», тишина после хлопка двери.

Но нет. Боль не грязь. Её не смоешь. Её можно только пережить.

Стиснув зубы.

Иногда красиво.

Иногда нет.

Когда я спустилась на кухню, там уже была вся моя маленькая посткатастрофическая семья. Егор ел бутерброд так, будто участвовал в соревнованиях по скоростному уничтожению хлеба. Гусь сидел рядом и делал вид, что не просит. А Вика, в свитере до середины бедра и с волосами, собранными в небрежный пучок, смотрела в телефон с лицом человека, которому интернет надо срочно перекрыть за высокомерие.

При виде меня она подняла глаза. Взгляд у неё был цепкий. Взрослый. Слишком взрослый для четырнадцати лет.

— Ну? — спросила дочь.

— Что — ну?

— Ты как?

— Очаровательна и внутренне мертва.

— Нормально, — кивнула она. — Значит, выживешь.

Я подошла к кофемашине и с тоской посмотрела на кнопки. Иногда кажется, что если ты сейчас не выпьешь кофе, то просто рассыплешься на бытовые мелочи: на ложки, квитанции, обиды и остатки былого достоинства.

— Мам, — снова сказала Вика. — Только давай без вот этого.

— Без чего?

— Без «всё хорошо». Меня от этой фразы уже аллергия.

Я нажала кнопку и дождалась, пока машина зарычит, как раздражённая кошка.

— Хорошо, — ответила я. — Всё не хорошо. Так устраивает?

— Вполне.

Егор перестал жевать и переводил взгляд с меня на сестру, как маленький пингвин на двух особенно нервных айсбергах.

— А что теперь будет? — спросил он.

Вопрос был правильный.

И совершенно невыносимый.

Что теперь будет?

Я разведусь с мужчиной, который не был мне мужем, но от которого я родила двоих детей?

Перестану ждать его сообщений?

Буду красиво стареть в обнимку с собакой и ипотекой?

Или, наоборот, внезапно начну жить так ярко, что все ахнут и подавятся куриной грудкой?

— Теперь будет завтрак, — сказала я. — Потом школа. Потом работа. Потом мы как-то переживём этот день. А дальше — по одному дню.

Вика кивнула.

— Это уже похоже на план.

— План — моя единственная романтическая стабильность.

Я взяла чашку, села за стол и только успела сделать первый глоток, как телефон завибрировал. На экране высветилось: Артём.

Кофе вдруг стал горьким до невозможности. Всё тело мгновенно собралось в один напряжённый ком. Даже Гусь поднял голову, словно тоже понял: пришла вражеская активность. Я смотрела на экран и ощущала, как меня разом качнуло в две стороны.

Одна — к телефону. К желанию узнать, что он ещё хочет сказать.

Оправдаться? Умолять? Объяснять?

Может, это ошибка? Может, он ночью одумался? Может…

Вторая — подальше от телефона. Потому что только идиотка после ножа в живот говорит: «А давай ещё разок, вдруг теперь аккуратнее».

Звонок оборвался. Через секунду пришло сообщение.

«Нам надо нормально поговорить. Я не хотел, чтобы всё так вышло».

Я закрыла глаза. О да. Конечно. Он не хотел. Он вообще, видимо, шёл вчера на мой юбилей вручать мне шубу, щенка и путёвку на море, но по дороге случайно засунул член бывшей жене и теперь вот так неловко получилось.

— Это он? — спросила Вика.

— Угу.

— Не отвечай.

— Спасибо, Верховный суд подросткового мира.

— Я серьёзно, мам.

Я посмотрела на дочь. На её тонкую, ещё детскую шею. На подбородок, который она упрямо вскидывала в моменты злости. На глаза — мои глаза, только жёстче.

— И что ты предлагаешь? — спросила я.

— Ничего. Молчание — это тоже ответ.

— А если я хочу ему сказать, что он слизняк в пальто?

— Это можно, — подумав, согласилась она. — Но лучше спустя сутки. Чтобы было красиво.

И, Господи, как же я её в этот момент любила.

— Мам, а слизняки носят пальто? — заинтересовался Егор.

— После определённого возраста — почти все, — сказала я.

Это вызвало у детей совершенно неуместный, но очень спасительный смешок. Я открыла чат и вместо ответа просто заблокировала Артёма. Палец дрогнул. Сердце тоже.

Потому что блокировка — это не кнопка.

Это маленькая казнь надежды.

Пусть даже очень глупой.

Но всё равно.

Сделала — и будто отрубила себе доступ к чему-то, что ещё вчера было частью рутины.

— Ого, — сказала Вика. — Мама в ярости.

— Нет. Мама просто больше не столовая для идиотов.

И именно в этот момент в дверь позвонили. Я вздрогнула так, будто стреляли. Никто не приходит утром после чужого предательства с хорошими новостями. Никто.

— Я открою! — крикнул Егор и понёсся в прихожую.

— Стоять! — рявкнули мы с Викой хором.

Сын застыл.

— Господи, — выдохнула я. — Вы у меня, как будто, в принципе, не заинтересованы в моей спокойной старости.

Я пошла к двери сама. На пороге стояла Нина — моя лучшая подруга, женщина, которую Бог создавал, видимо, в особенно бодром настроении, потому что выдал ей не только роскошную грудь, но и характер сапёра с юмором висельника.

В одной руке у неё был пакет.

В другой — два стакана кофе навынос.

— Доброе утро, разбитое сердце, — сказала она вместо приветствия. — Я принесла углеводы и ненависть.

— Заходи, — ответила я и впервые за утро по-настоящему улыбнулась.

Глава 2

Глава 2

Нина ввалилась в квартиру так, будто шла не в гости, а на штурм вражеской крепости. Сняла пуховик, сунула мне стакан с кофе, пакет поставила на пуфик и с порога заорала:

— Дети, я принесла вам пончики, потому что ваша мать сейчас в таком состоянии, что если поручить ей тесто, она сделает из него чучело мужчины!

— Я бы посмотрел, — честно сказал Егор из кухни.

— Егор! — крикнула я.

— Что? Это же искусство.

Нина довольно хмыкнула.

— В семье растёт ценитель.

Она прошла на кухню, посмотрела на Вику и прищурилась:

— О, а ты уже в своей утренней форме «ненавижу всех, но стильно»?

— Да, тёть Нин.

— Прекрасно. Значит, у нас есть хотя бы один стабильный человек.

Я стояла посреди кухни с кофе в руках и вдруг поняла, что сейчас расплачусь. Не из-за Артёма. Из-за пончиков. Из-за пакета. Из-за того, что кто-то пришёл утром, не спрашивая: «Ну как ты?» — тем тоном, от которого хочется симулировать смерть, а просто принёс еду и боевую поддержку.

— Так, — мгновенно среагировала Нина, глядя на моё лицо. — Нет. Вот этого не надо. Если ты сейчас начнёшь плакать, я тоже начну, а у меня тушь дорогая и муж нервный.

— Я не плачу, — сказала я и шмыгнула носом.

— Конечно. Это просто глаза потеют от внутреннего пожара.

Она подошла, ткнулась своим лбом в мой лоб и тихо сказала:

— Я его ненавижу. Очень. Глубоко. Искренне. С фантазией.

Я закрыла глаза.

— Спасибо.

— Пожалуйста. А теперь рассказывай всё ещё раз, с деталями. Я ночью и так чуть не сгорела от злости, но утром ненависть лучше усваивается натощак.

— Тёть Нин, — подала голос Вика. — Если вам нужен список, я могу составить хронологию падения человеческого достоинства.

— Вот за что люблю подростков, — сказала Нина, — так это за то, что они говорят, как следователи и палачи одновременно.

Мы расселись за столом. Егор немедленно присвоил себе пончик с розовой глазурью, Гусь уселся рядом в позе мученика, а Нина посмотрела на него и заявила:

— А этому волосатому свидетелю ничего не давать. У него и так лицо, как будто он всю ночь пил и судил мужчин.

— Он и судил, — сказала я. — Молча. Взглядом.

— Самые страшные судьи всегда молчат.

Я сделала глоток кофе. Он был крепкий, горький и хороший — как идеальная женская месть.

— В общем, — сказала я, — всё было ещё тупее, чем казалось вечером.

— Обычно так и бывает. Мужская подлость на свежую голову всегда выглядит ещё нелепее.