И вот тут я неожиданно сдулась. Не потому что перестала злиться. Потому что устала. Чертовски. До костей.

— Я знаю, что не хотел, — сказала я. — Но ты всё равно это сделал. И если ещё хоть раз провернёшь что-то подобное без моего ведома — клянусь, ты забудешь дорогу к нам домой. И никакая кровь тебе не поможет.

— Понял.

— Надеюсь.

Тишина в квартире стала мягче. Не мирной. Но уже не угрожающей. Я повернулась к Максиму. Хотела сказать спасибо, но в груди вдруг всё поплыло — откатом, усталостью, той самой послепанической слабостью, когда тело уже понимает, что беда миновала, и начинает мстить тебе за выдержку.

Он заметил сразу. Конечно.

— Сядь, — сказал он тихо.

— Я не…

— Алина.

Вот и всё. Этого тона было достаточно, чтобы я села. На табурет у кухни. Потому что ноги, оказывается, действительно уже не хотели быть ногами. Они хотели в отпуск и истерику.

Максим сам налил мне воды. Подал стакан. Я смотрела на его пальцы, на запястье, на этот дурацкий жест заботы — такой простой, такой мужской — и вдруг поняла, что сейчас расплачусь.

Не от Яна.

Не от Артёма.

От него.

Потому что он был рядом так, как надо. И я не знала, что делать с этой невозможной благодарностью, от которой внутри всё становилось расплавленным.

— Мам, — вдруг тихо сказала Вика. — Я Егора уложу.

Я кивнула. Она ушла в детскую, и это тоже было любовью — подростковой, угловатой, бессловесной, но такой настоящей, что больно.

Ян топтался у двери.

— Я, наверное, пойду.

Я устало посмотрела на него.

— Иди. И напиши, когда доберёшься.

Он вскинул голову. Удивился. Какой же ты, господи, ещё мальчик, даже когда уже мужик.

— Напишу, — сказал он тихо.

И ушёл. Когда дверь за ним закрылась, я наконец позволила себе сделать то, чего не делала весь этот день. Заплакать.

Тихо.

Глупо.

Устало.

Максим сел рядом на корточки. Ничего не говорил. Просто был. И я опять подумала, как же это редкое счастье — мужчина, который не лезет с утешениями туда, где достаточно его самого.

Глава 26

Глава 26

Максим остался. Не потому что я попросила. И не потому что он как-то специально это обставил. Просто, когда я выплакалась, умылась и попыталась сделать вид, что снова функционирую как полноценный человек, он посмотрел на меня и сказал:

— Я никуда не поеду, пока ты не уснёшь.

И всё. Никаких красивых оборотов. Никакой фальшивой галантности. Просто факт. И, честно говоря, спорить с этим у меня не было ни сил, ни желания.

Вика уложила Егора, сама вышла с таким лицом, будто у неё за плечами не школа и не подростковый возраст, а три брака и две ипотеки, сказала:

— Он уснул. Но если ночью проснётся, я к нему зайду. — И ушла к себе.

В квартире стало тихо. Той особой, глубокой вечерней тишиной, в которой слышно, как живёт дом: холодильник урчит, батарея щёлкает, где-то за стеной кто-то кашляет, а ты сидишь на кухне с мужчиной, который вдруг стал для тебя важнее, чем было разумно.

Я заварила чай. Руки уже не тряслись. Но внутри всё ещё было мягкое, обожжённое, уставшее. Максим сидел напротив и смотрел так, будто видит не мои опухшие глаза и не следы сегодняшней катастрофы, а меня целиком. И это было… почти страшно.

— Прости за всё это, — сказала я. — За сына, за крик, за то, что ты вообще в это вляпался.

Он медленно покачал головой.

— Не извиняйся за свою жизнь.

— Но это же…

— Жизнь, Алина. Не упаковка с сюрпризом. В ней бывает сложно. Громко. Страшно. И дети не обязаны быть удобными, чтобы их любили.

Я усмехнулась.

— Ты очень правильно говоришь. Это подозрительно.

— Я просто старше, чем кажусь.

— Сколько тебе, кстати?

— Сорок три.

— А выглядишь на «опасно, но можно».

Он рассмеялся. Господи. Как же мне нравился его смех. Негромкий, низкий, настоящий. Не тот, которым мужчины стараются понравиться. А тот, который у них вырывается.

— А тебе, — сказал он, — сорок и ты выглядишь на женщину, из-за которой можно очень сильно всё усложнить себе добровольно.

Я опустила глаза в чашку. Вот ведь умеет. Никакой пошлости. Никакого мёда. А у меня от этих слов всё внутри опять становится рыхлым, как снег под первым солнцем.

— Максим.

— Мм?

— Мне с тобой очень хорошо. И это уже проблема.

— Почему проблема?

Я подняла на него глаза.

— Потому что такие вещи быстро становятся нужны. А нужда — страшная штука.

Он некоторое время молчал. Потом встал. Подошёл ко мне. Присел рядом на корточки — как тогда, когда я чуть не рухнула после Яна. И снова между нами стало так тихо, что даже чайник на плите будто перестал шипеть.

— Я не хочу, чтобы ты во мне нуждалась из страха, — сказал он. — Я хочу, чтобы тебе со мной было спокойно.

— А если и то, и другое?

— Тогда я останусь. Пока страх не пройдёт.

И вот после этого я поняла, что проиграла окончательно. По-хорошему. Без унижения. Без падения. Просто… отдала ту часть себя, которая уже не могла быть рациональной.

Я коснулась его лица. Щека была тёплая. Немного колючая к вечеру. Живая. Максим накрыл мою ладонь своей рукой и прикрыл глаза. Так, как будто ему самому этот мой жест был нужен не меньше.

— Пойдём, — сказала я совсем тихо.

Он открыл глаза.

— Куда?

— В комнату. И прежде чем ты начнёшь быть благородным мужчиной и спрашивать, уверена ли я, отвечаю сразу: да. Я уверена.

Не в будущем.

Не в чуде.

Не в вечной любви.

Просто в этом моменте — уверена.

Он встал. Потянул меня за собой. И дальше всё было так нежно, что у меня временами от этого сводило сердце. Никакой поспешности. Никакой жадной победности. Никакого мужского «наконец-то».

Максим целовал меня так, будто я не трофей и не финальная награда, а женщина, которую страшно спугнуть. Я сама расстёгивала ему рубашку и чувствовала, как дрожат пальцы — не от неловкости, не от страха тела, а от огромного, почти юного волнения, которое, оказывается, во мне ещё жило.

И когда он остановился в какой-то момент и снова спросил:

— Точно?

я, кажется, окончательно в него влюбилась.

Потому что только по-настоящему сильные мужчины умеют останавливать себя в тот миг, когда им уже очень хочется не останавливаться.

— Да, — сказала я.

И это да было не про секс даже.

Не только про него.

Про доверие.

Про выбор.

Про то, что я больше не хочу жить с телом, которое всё время настороже.

Этой ночью мне было хорошо так, что временами хотелось плакать. От нежности. От того, как он касался. От того, что рядом со мной, оказывается, может быть мужчина, после которого я не чувствую себя использованной, удобной, выбранной на время. Только женщиной. Живой. Красивой. Желанной.

И утром, когда я проснулась в его руках, первое, что я почувствовала, была не паника. Покой. Такой глубокий, что я даже испугалась. Потому что именно такие вещи и становятся самыми важными.

Глава 27

Глава 27

Проблема счастья в том, что оно всегда начинает казаться тебе почти законным — ровно перед тем, как судьба снова приходит за платой.

Через два дня позвонила мама Нелли. Я не сразу поняла, кто это, когда взяла трубку. Голос был усталый, сухой, с тем особым оттенком старых женщин, которые слишком многое уже пережили, чтобы тратить силы на прелюдии.

— Алина Сергеевна? Это Валентина Петровна, мама Нелли.

Я села прямо на краешек дивана. Почему-то сразу стало нехорошо.

— Да. Здравствуйте.

— Не знаю, имею ли я право вам звонить, но… у меня другого выхода нет.

Боже.

Ну вот.

Вот он — тот момент, когда жизнь опять стучит не в дверь, а сразу в солнечное сплетение.

— Что случилось?

На том конце воцарилась пауза.Потом женщина тихо сказала:

— Неля потеряла ребёнка.