Всё внутри у меня как будто осыпалось.

Тихо.

Беззвучно.

Очень больно.

Я не любила Нелли.

Не была ей подругой.

Не считала её близкой.

Но она была женщиной, которая носила под сердцем ребёнка.

И теперь этого ребёнка не стало.

Такое нельзя услышать спокойно, даже если у тебя самой есть причины злиться на эту историю.

— Господи… — только и смогла сказать я.

— Да, — ответила Валентина Петровна. — Мы… мы сейчас в больнице. И я знаю, что вы не обязаны, но, может быть, вы могли бы сказать Артёму. Я не могу до него дозвониться. А ей он нужен.

Вот так.

Конечно.

Конечно именно я.

Женщина, от которой этот мужчина ушёл, должна теперь найти его, чтобы сообщить, что у той, к кому он ушёл, умер ребёнок.

Если у судьбы и был сценарист, я бы очень хотела посмотреть ему в глаза.

— Я попробую, — сказала я. — Но не обещаю, что он возьмёт трубку.

— Спасибо.

После звонка я сидела ещё минут пять, не двигаясь. Максим в это время был у меня — работал за ноутбуком на кухне, потому что «у тебя интернет лучше, а у меня сегодня бумажная рутина». И именно поэтому, когда я вошла на кухню с этим лицом, он сразу поднял голову.

— Что случилось?

Я не сразу смогла ответить. Потому что новости такого уровня сначала проходят сквозь тебя, как тупой нож.

Долго.

Тяжело.

— Нелли потеряла ребёнка, — сказала я наконец.

У него изменилось лицо. Сразу. Не демонстративно. Просто потемнело.

— Когда?

— Сегодня. Или ночью. Я не знаю. Мне звонила её мать. Не может дозвониться до Артёма.

Максим молчал. И я вдруг увидела, как в нём, кажется, тоже поднимается что-то старое, болезненное, слишком личное. Наверное, память о сестре. О той границе, за которой никакие отношения уже не меряются обидами — только потерей.

— Ты будешь ему звонить? — спросил он.

— Должна, наверное.

— Не должна.

Я посмотрела на него.

— Но если не я, тогда кто?

— Тот, кто ему ближе.

Я горько усмехнулась.

— Судя по всему, ближе него всем только собственная задница.

Максим ничего не ответил. И это тоже была форма согласия.

Я всё-таки набрала Артёма. Один раз. Второй. Третий.

Ничего.

Тогда написала. Коротко. Без лишнего.

«Нелли потеряла ребёнка. Её мать не может до тебя дозвониться. Перезвони им»

Положила телефон экраном вниз и почувствовала, что мне физически плохо. Не из-за него. Из-за Нелли. Из-за того, как всё это дико и страшно. Из-за того, что даже в чужой истории, где ты вроде бы должна быть обиженной стороной, всё равно болит за женщину сильнее, чем злорадствует за себя.

— Иди сюда, — тихо сказал Максим.

Я сначала даже не поняла. Потом подошла. Он притянул меня к себе, посадил боком на колени и просто обнял.

Сильно.

Крепко.

Молча.

И вот тут я наконец позволила себе уткнуться лицом ему в шею и тихо заплакать.

Не от своей драмы уже. От общей. Женской. Страшной. Потому как что бы там ни делили мужчины, какие бы выборы ни устраивали, боль в итоге очень часто падает на женское тело.

На сердце.

На кровь.

На матку.

На ребёнка, которого уже нет.

— Она ведь останется с этим на всю жизнь, — пробормотала я.

— Да, — ответил Максим.

— И он тоже.

— Да.

— А я почему-то не чувствую никакого торжества. Хотя, наверное, должна.

Он чуть отстранился и посмотрел на меня.

— Ты не должна быть хуже, чем ты есть, только потому, что тебя однажды обидели.

Вот это, наверное, и было про любовь. Не про «ты лучше всех». Не про «я тебя спасу».

А про то, что рядом с этим мужчиной мне не приходилось выбирать между сердцем и гордостью.

Глава 28

Глава 28

Артём приехал вечером. Не ко мне. К матери Нелли в больницу, разумеется. Но потом, уже глубокой ночью, стоял у меня в подъезде. Один. Пьяный не в хлам, нет. Но достаточно, чтобы в голосе появилась хриплая ненужная откровенность.

Я узнала об этом не сразу. Потому что спала. Точнее, не спала — дремала у Максима под боком, уставшая и вымотанная всем этим днём так, что тело уже не различало, где горе чужое, где своё, а где просто общая человеческая изношенность.

Домофон разорвал ночь в половине второго. Мы оба сели одновременно. Максим — мгновенно, как человек, у которого нервная система умеет включаться без суеты. Я — резко, с сердцем в горле.

— Кто это?.. — выдохнула я.

Он уже вставал.

— Я открою.

— Нет, подожди.

Я взяла трубку домофона.

— Да?

Несколько секунд в ответ была только тишина и тяжёлое мужское дыхание.

Потом хрипло:

— Это я.

О господи. Я даже прикрыла глаза.

— Что тебе надо, Артём?

— Поговорить.

— Полвторого ночи?

— Я был у неё.

Ну конечно. У неё. Какое прекрасное время для исповеди — сразу после больницы и пары стопок.

— И? — спросила я.

— Я не могу домой. Я не могу туда. И к тебе не могу не прийти.

Вот так. Даже в горе некоторые мужчины умудряются звучать как романтические уроды. Я уже открыла рот, чтобы отправить его туда, где ему самое место, но тут Максим тихо забрал у меня трубку.

— Слушай внимательно, — сказал он ровным, ледяным голосом. — Сейчас ты разворачиваешься и уезжаешь. Если через минуту ты всё ещё будешь стоять под этим подъездом, я выйду и мы поговорим уже по-другому. Ты меня понял?

На том конце воцарилась тишина. Потом очень глухо:

— Ты кто вообще такой?

Максим даже не изменился в лице.

— Тот, кому не всё равно, что у неё за дверью сейчас ночь, дети и ты в таком виде. Минуту я тебе уже дал.

И отключил.

Я смотрела на него. На его профиль. На челюсть, которая чуть напряглась. На руку, которой он положил трубку обратно. И не знала, что чувствую сильнее:

страх от всего происходящего или такую благодарность, что у неё уже не было слов.

— Он уйдёт? — спросила я тихо.

— Да.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он не хочет проблемы. Он хочет исповедь.

Я села обратно на кровать. Максим подошёл, опустился передо мной на корточки.

И тут впервые за всё время я увидела в его глазах не только спокойствие. Гнев. Тихий. Собранный. Очень мужской. Не на меня. За меня.

— Он больше не посмеет прийти сюда ночью, — сказал он.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу.

— Почему?

Он посмотрел прямо мне в лицо.

— Потому что теперь он знает: ты не одна.

И вот тут меня пробрало окончательно.

До слёз.

До дрожи.

До того самого женского внутреннего спазма, когда понимаешь: дело не только в любви. Дело в защите. В том редком, почти исчезающем чувстве, когда рядом мужчина, рядом с которым мир не страшнее, а безопаснее.

Я протянула к нему руки. Он сразу поднялся на кровать, обнял меня, и я уткнулась ему в грудь, слушая, как медленно и сильно бьётся его сердце.

За дверью было тихо. А потом совсем тихо. Наверное, Артём ушёл. Наверное, впервые в жизни столкнулся не с моей болью, а с чужой границей, которую нельзя переползти на жалости. И именно это почему-то наконец поставило точку.

Настоящую.

Глубокую.

Не в истории с ним даже.

Во мне.

Я больше не боялась, что он вернётся и снова что-то во мне перевернёт. Потому что всё, что во мне могло переворачиваться из-за него, уже умерло. А всё живое теперь дышало рядом с другим мужчиной.

— Максим, — прошептала я в темноту.

— Мм?

— Я тебя люблю.

Вот так.

Без подготовки.

Без красивой сцены.

Без свечей и подходящего саундтрека.

Просто ночью, после ужаса, больницы, чужой потери и мужского голоса у домофона, я вдруг поняла, что больше не могу носить это в себе молча.

Он замер.

Совсем.

Только руки на мне сжались крепче.

— Я думал, ты скажешь это не скоро, — выдохнул он мне в волосы.