— Я ему не ответила, — быстро сказала Вика.

— И не надо. Боже, да кто вообще пишет такое ребёнку? «Береги маму»⁈ А он кто — скорая помощь? Похоронная процессия? Причина и одновременно сочувствующий наблюдатель?

Нина сжала губы.

— Дай сюда.

Она взяла телефон, что-то быстро напечатала и вернула Вике.

— Что ты написала?

— Ничего страшного. Всего лишь: «О своей совести побеспокойтесь сами». С точкой.

Я несколько секунд смотрела на неё. Потом рассмеялась. Громко. С облегчением, от которого даже в груди что-то отпустило.

— Ниночка, — сказала я, — если я когда-нибудь решу убить человека, ты будешь моим пиарщиком.

— Я буду твоим алиби.

— А я вашим свидетелем, — спокойно сказала Вика.

И мы все трое вдруг захохотали так, что из детской прибежал Егор и с порога спросил:

— А что случилось?

— Ничего, зайчик, — ответила я сквозь смех. — Просто женщины в нашей семье снова выжили.

Глава 3

Глава 3

К обеду я поняла, что Нина была права. Сидеть дома — гиблое дело. В квартире всё напоминало о нём не слишком сильно, но достаточно, чтобы раздражать: кружка, из которой он пил кофе, дурацкий соус с трюфелем, который покупал только он, забытая зарядка в розетке у дивана, даже запах — не его одеколона уже, а самого факта, что здесь когда-то ждали мужчину.

А я вдруг не хотела быть женщиной, которая ходит по собственному дому как по музею предательства. Хотелось движения. Воздуха. Людей. Города, который, к счастью, не знал и не интересовался, кто именно в какой кухне вчера сломал мне жизнь. Именно поэтому после обеда мы с детьми и Гусем поехали в парк.

Точнее, мы с Егором поехали в парк, Вику пообещали потом высадить у торгового центра, потому что «мне нужно срочно увидеться с Лизой, иначе я сдохну от внутреннего драматизма», а Нина самоназначилась сопровождением, потому что, по её словам, «в состоянии брошенной именинницы нельзя доверять человеку даже покупку сырка, не то что прогулку по городу».

На улице стоял тот самый красивый мороз, который прекрасен ровно до тех пор, пока ты не начинаешь в нём жить. Снег хрустел под ногами, небо было прозрачным, светлым, как стекло, и от всего вокруг веяло зимней нарядностью — будто мир переоделся в белое и решил, что этого достаточно для чистой репутации.

Гусь в восторге нёсся впереди, вздымая сугробы, как оранжевый бульдозер на гормонах.

— Смотри, — сказала Нина, поправляя шапку. — Вот в ком нет ни капли мужской подлости. Только шерсть и энтузиазм.

— Не сглазь. Вдруг он тоже тайно встречается с соседской таксой.

— Тогда хотя бы не в мой юбилей.

Вика фыркнула.

— Мам, если ты ещё недели две будешь так шутить, я начну тобой гордиться.

— А ты пока чем занимаешься?

— Пока просто наблюдаю деградацию романтических ожиданий взрослой женщины.

— Дочь, — с нежностью сказала я, — однажды тебе кто-нибудь так понравится, что ты тоже начнёшь вести себя как дура.

— Я надеюсь, нет.

— И зря. Это важный опыт. Главное — потом вовремя перестать.

Она хотела что-то ответить, но именно в этот момент Егор с криком:

— Мама, смотри, он нашёл палку размером с меч! — помчался ко мне по снегу.

Палка действительно была внушительная. Скорее дубина для семейных разбирательств, чем ветка.

— Отлично, — сказала Нина. — Всё складывается.

— Не начинай, — вздохнула я.

— А что? Мальчик вооружён, мать мотивирована.

— И у собаки есть сообщник, — подхватила Вика.

Егор остановился рядом, сияя так, будто только что лично победил зиму.

— Можно я её домой возьму?

— Нет.

— Почему?

— Потому что в нашем доме и так живёт достаточно мужчин с деревянным внутренним содержанием.

Нина согнулась пополам от смеха. Егор не понял, но решил, что это, видимо, взрослая шутка и тоже засмеялся за компанию.

В парке было людно: мамы с колясками, дети на тюбингах, подростки с музыкой из колонок, пенсионеры с палками для скандинавской ходьбы и выражением лица, будто всё это они уже видели, пережили и вообще зря вышли.

Жизнь шла. Люди ели сладкую вату, покупали чай, смеялись, целовались, ругались у киоска с кукурузой. И это было удивительно успокаивающе.

Когда тебе больно, очень полезно увидеть, что мир не остановился. Из уважения к твоей трагедии не отменили транспорт, мороженое и детский смех. Сначала это бесит. Потом помогает.

Мы шли по аллее, и снег под ногами скрипел так чисто, будто каждая снежинка была маленьким стеклянным колокольчиком. Голые ветки деревьев тянулись в бледное небо тонкими чёрными пальцами, а редкое зимнее солнце касалось их так осторожно, словно боялось сделать больно.

Красиво было до обиды. Мне всегда казалось, что в несчастье особенно обидно именно это — красота мира никуда не девается. Когда тебе плохо, снег всё равно красивый. Когда тебя предали, у людей всё равно румяные лица и блестят глаза. Когда ты едва держишься, где-то пахнет кофе и карамелью. И от этого почему-то ещё горше.

— Так, — сказала Нина, нарушая мои мысли. — Переходим к важному вопросу.

— Какому?

— Что ты будешь делать, если он приползёт обратно?

Я остановилась.

— Ты вообще умеешь говорить что-нибудь нежное на морозе?

— Нет. Я же для другого дана людям.

Вика рядом поправила шарф.

— Не приползёт.

— Почему? — спросила Нина.

— Потому что такие обычно хотят сохранить лицо, а не ползти.

Я посмотрела на дочь.

— Ты бываешь пугающе точной.

— Это не точность. Это наблюдательность. Я полтора года смотрела, как он старается быть «хорошим». Такие не возвращаются с покаянием. Они возвращаются с объяснениями.

От её слов мне стало не по себе. Потому что это тоже была правда. Артём действительно любил выглядеть человеком, у которого всё под контролем: эмоции, работа, бывшая жена, нынешняя женщина, даже собственная вина — аккуратно подстрижена и пахнет дорогим парфюмом. Он не из тех, кто врывается в ночь с признаниями. Он из тех, кто говорит: «Ты же взрослая женщина, ты всё поймёшь».

И от этого хочется не понять, а переехать.

— Мам, — позвал Егор, — можно на горку?

— Можно, — ответила я. — Но только если не будешь лететь вниз как наследник без страховки.

— Это как?

— Очень быстро и в слезах.

Он уже не слушал — мчался к снежному склону, за ним с лаем нёсся Гусь, счастливый, как ребёнок, которому официально разрешили дурить. Мы с Ниной и Викой остались у ограждения. В этот момент мимо нас прошёл мужчина. Высокий. В тёмном пальто. Со знакомым разворотом плеч.

Сердце у меня дёрнулось так резко, будто его зацепили крюком. Я даже вдохнула с трудом. На секунду мне показалось, что это Артём. Что сейчас он обернётся, увидит меня, и вот тогда начнётся что-то ещё более унизительное: разговор среди детей, попытка выглядеть прилично, фраза «слушай, нам правда нужно обсудить» на фоне ватрушек и снеговиков.

Но мужчина прошёл мимо. Совсем другой. Незнакомый. И я вдруг с такой силой поняла, насколько уязвимой стала за одну ночь, что меня даже качнуло.

Нина это заметила сразу.

— Эй.

— Нормально, — быстро сказала я.

— Не ври мне, у меня радар на женскую ложь с 2008 года.

Я выдохнула. Медленно. Холодный воздух обжёг горло.

— Мне показалось, что это он.

Нина молча взяла меня под локоть. Ничего не сказала. И за это я любила её ещё сильнее.

Потому что иногда лучшая поддержка — не правильные слова, а отсутствие дешёвой психологии. Просто стоять рядом, пока чужая боль проходит через тело, как судорога.

С горки донёсся восторженный вопль Егора. Я машинально повернулась. Сын летел вниз на ледянке, размахивая руками так, будто уже прощался с разумной жизнью. Следом несся Гусь — лапы во все стороны, уши назад, пасть открыта в собачьей радости, похожей на смех.

И я засмеялась. Не потому что мне стало хорошо. Потому что в такие моменты тело само выбирает жизнь.