Он вышел в коридор. Я — за ним. Гости замолчали почти мгновенно. Даже Егор остановился. Даже Гусь, кажется, понял, что сейчас происходит нечто важное и скверное.

Артём взял пальто. Нелли сидела за столом бледная, как бумага. И мне бы, наверное, следовало ненавидеть сейчас прежде всего её. Но нет. Женщина, которая беременна и хочет вернуть отца своему ребёнку, это одно. Мужчина, который приходит сообщить об этом в мой день рождения, совсем другое.

Я смотрела только на него.

— С днём рождения, — сказал он вдруг.

И вот тут я поняла, что если он не уйдёт в ближайшие три секунды, я швырну в него торт.

Весь.

С розочками.

С подставкой.

С праздничными свечами прямо в лоб.

— Вон, — повторила я.

Он ушёл. Дверь закрылась. И в квартире стало так тихо, будто у всех разом закончился воздух. Я стояла посреди прихожей и чувствовала только одно: пустоту.

Не боль даже.

Боль придёт потом.

Ночью.

Утром.

Через неделю, когда обнаружишь у него в шкафу забытую рубашку.

Через месяц, когда рука сама потянется отправить что-то смешное, а отправлять уже некому.

Через полгода, когда кто-то случайно спросит: «А вы всё ещё вместе?»

Нет. Боль — это долго. А сначала всегда пусто.

Я, наверное, простояла так несколько секунд, а потом Гусь подошёл, сел рядом и положил тяжёлую голову мне на бедро. Большой, тёплый, верный. В отличие от некоторых гостей сегодняшнего вечера.

Я опустила руку ему на голову. Сделала вдох. Потом ещё один. Потом обернулась к столу, к притихшим людям, к детям, которые смотрели на меня так, будто от моего следующего слова зависит, рухнет сейчас мир совсем или всё-таки устоит. И сказала:

— Так. Значит, слушаем все сюда. Во-первых, никто не портит мне юбилей окончательно — я слишком много готовила. Во-вторых, торт мы всё равно режем. В-третьих, если кто-нибудь сегодня скажет фразу «всё к лучшему», я лично засуну ему в рот тарталетку и не факт, что одну.

Нина всхлипнула и засмеялась одновременно. Мама закрыла лицо рукой. Тётя Лида пробормотала:

— Вот это характер…

А Вика вдруг подошла ко мне и молча обняла. Крепко. Так крепко, как не обнимала уже очень давно. С другой стороны в меня уткнулся Егор. Гусь попробовал встроиться третьим и чуть не сдвинул банкетку.

И я вдруг поняла, что не развалюсь. Не сегодня. Потом — может быть. Но не сегодня. Сегодня у меня юбилей. И если уж жизнь решила подарить мне вместо счастья правду, то я хотя бы приму её красиво. С прямой спиной. С помадой. И с тортом, который всё равно будет съеден.

Глава 1

Глава 1

Утро после юбилея было похоже на похмелье, хотя я почти не пила. Вот это, кстати, всегда обиднее всего. Когда жизнь бьёт тебя с размаху по голове, а мутит почему-то так, будто виновата ты сама и твои четыре бокала игристого.

Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, почему сплю поперёк кровати, в платье, без одной серьги и с ощущением, что меня всю ночь пинали изнутри.

Потом вспомнила.

Юбилей.

Гости.

Кухня.

«Я возвращаюсь к Нелли».

«Она беременна».

И это мерзкое, вежливое: «С днём рождения».

— Господи, — пробормотала я в подушку. — Да чтоб у тебя ремень в каждой петле застревал.

Сказала и даже не полегчало.

За окном серело зимнее утро. Небо было цвета старой простыни в провинциальной больнице, деревья стояли чёрные, неподвижные, как свидетели преступления, а снег, выпавший ночью, казался слишком белым для мира, в котором мужчины приходят на твой юбилей с известием о чужой беременности.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. В сорок лет узнаёшь о себе много нового. Например, что сердце, оказывается, не разбивается красиво. Без звона. Без метафор. Оно просто начинает жить как-то не так. Тяжелее. Резче. Будто ему стало тесно в груди рядом с тем, что теперь поселилось там вместо любви: унижение, злость, пустота и желание кое-кого аккуратно прикопать за гаражами.

В дверь поскреблись. Потом ещё раз. Потом тихонько, но очень настойчиво хрюкнули.

Гусь.

— Заходи, предатель, — сказала я.

Дверь, конечно, не открылась, потому что собака, даже очень харизматичная, всё же не человек. Но спустя три секунды снаружи раздался возмущённый голос Егора:

— Мам, он опять тебя караулит! Можно я его впущу?

— Если он не притащил мне обратно вчерашний вечер, то можно.

Егор вошёл первым, с той серьёзной мордочкой, которая бывает у мальчиков, когда они хотят казаться мужчинами, но на самом деле ещё дети. Следом ввалился Гусь — огромный, рыжий, тёплый, с лицом вечной готовности к преступлению и любви.

Пёс запрыгнул передними лапами на кровать и ткнулся носом мне в щёку.

— Спасибо, — сказала я глухо. — Вот от тебя хоть никакой беременности в подарок.

Егор нахмурился.

— Мам, ну не начинай с утра.

Я приподнялась на локте и посмотрела на сына.

Семь лет. Мой нежный, шумный, добрый ребёнок с волосами, которые вечно торчали как у одуванчика, и глазами, в которых мир пока ещё был устроен проще, чем есть на самом деле.

— А я уже начала? — спросила я.

— Ты просто странная.

— Это у нас семейное.

Он немного потоптался у кровати, потом выдал:

— Ты плакала ночью?

Я помолчала. Вот так и бьют в самое сердце — не предатели, не бывшие, а маленький мальчик в пижаме с динозаврами.

— Немного, — честно ответила я.

Он кивнул так серьёзно, будто принимал важную информацию по делу государственной важности.

— Из-за него?

— Угу.

— Он дурак.

Я невольно фыркнула.

— Как лаконично ты формулируешь мужскую суть.

Егор подумал и добавил:

— И ещё гад.

— А вот это уже зрелый анализ. Но не говори так про отца.

Он забрался ко мне на кровать, устроился рядом, а Гусь немедленно втиснулся между нами, потому что в его рыжей голове любое человеческое соприкосновение автоматически означало, что и ему срочно нужно участвовать.

Некоторое время мы лежали молча.

— Мам? — снова подал голос Егор.

— Мм?

— А ты теперь одна?

Слово было простое, детское. Но в груди от него что-то сжалось. Одна. Какое скверное слово. Оно сразу пахнет не свободой, не тишиной и даже не новым началом. Оно пахнет пустым стулом, молчащим телефоном и тем, что вечером никто не спросит: «Ты что такая замученная?» — хотя, может, лучше бы и не спрашивал.

— Нет, — ответила я, глядя на сына. — Я с вами.

Он подумал, потом кивнул.

— Тогда нормально.

Вот так дети иногда спасают взрослых — двумя словами и отсутствием сложной философии. Если ты с нами, значит, не одна. Точка. Без анализов. Без психотерапии. Без необходимости немедленно собрать себя из осколков.

— Завтракали? — спросила я.

— Вика сказала, что если я сам себе не сделаю бутерброд, то умру от естественного отбора.

— Какая заботливая сестра.

— А ещё она сказала, что у неё болит лицо.

— Лицо?

— Ну да. От того, что она всё время им удивляется людям.

Я закрыла глаза. Вика. Конечно. Если трагедия случилась в доме, дочь первым делом переведёт её в сарказм. Это её персональный бронежилет.

— Иди пока на кухню, — сказала я Егору. — Я встану через пять минут.

— Через настоящие?

— Через настоящие.

— А не через мамины?

— Через очень мужественные, героические, настоящие.

Он сполз с кровати и потащил за собой Гуся. Пёс уходить не хотел. Пришлось пригрозить, что если он не даст женщине оплакать её личную жизнь хотя бы в ванной, то я не куплю ему диетический корм. Это сработало.

Я села на кровати и стянула с себя платье. Синее. Красивое. Дорогое. Платье женщины, которую вчера бросили между жюльеном и тортом. Я посмотрела на него с такой ненавистью, будто оно тоже было в сговоре. Потом всё же аккуратно повесила на спинку кресла. Нечего. Не хватало ещё, чтобы из-за одного козла страдали хорошие вещи.