Пролог Мой юбилей

Пролог Мой юбилей

Говорят, женщине столько лет, на сколько она себя чувствует.

Я в день своего сорокалетия чувствовала себя:

— на девяносто — когда наклонялась за упавшей салфеткой;

— на двадцать семь — когда смотрела на новое платье и думала, что в нём у меня ещё очень даже есть шансы на личное счастье;

— и на все сто пятьдесят — когда понимала, что к шести вечера у меня дома соберутся родственники, друзья, дети, бывшая свекровь моей подруги, зачем-то приглашённая мамой, и человек, ради которого я, дура взрослая, до сих пор иногда крашу губы не просто бальзамом, а чем-то посерьёзнее.

Юбилей. Слово-то какое неприятное. Будто не праздник у тебя, а торжественная регистрация вступления в возраст, когда уже начинают дарить не духи и бельё, а ортопедические подушки, сертификаты на массаж спины и фразы вроде:

— Сорок — это новые тридцать.

Конечно. А геморрой, видимо, новый пирсинг.

Я с самого утра бегала по квартире, как женщина, которую забыли предупредить, что она именинница, а не персонал обслуживающего ресторана.

На кухне шкворчало мясо.

В духовке доходил жюльен.

На балконе охлаждалось шампанское.

Сын орал из комнаты, что пёс украл у него праздничный галстук.

Дочь орала из ванной, что если я ещё раз трону её фен, она меня переживёт и красиво оденется на мои поминки.

Всё было очень по-семейному. Очень по-домашнему. Очень в духе женщины, которая сорок лет шла к личной зрелости, а пришла к тому, что у неё огромный рыжий пёс по кличке Гусь жрёт сервировочные ленты, ребёнок ищет галстук в холодильнике, а она сама, стоя посреди кухни в халате и с ножом для мяса в руке, думает только о том, чтобы никто не сдох до прихода гостей.

— Мам, я серьёзно! — заорал Егор. — Он его ел!

— Кто?

— Гусь!

— Галстук?

— Ну не меня же!

— Это пока, — пробормотала я, переворачивая мясо. — Дай ему время.

Гусь в этот момент сидел у двери кухни с выражением такой нравственной чистоты на морде, будто не он пять минут назад был пойман с моим подарочным пакетом в зубах.

Собаки вообще очень похожи на некоторых мужчин. Тоже сначала смотрят преданно, потом портят тебе жизнь, а потом сидят красивые и делают вид, что ты всё сама придумала.

Я покосилась на пса, и он даже не смутился.

— Мама! — снова донеслось из ванной. — Ты брала мой спрей с термозащитой?

— Я вообще не знала, что в нашем доме у кого-то есть термозащита, кроме меня!

— Значит, брала!

— Вика, мне сегодня сорок лет, я имею право на маленькие преступления!

— Тогда я тоже имею право не выходить к твоим гостям!

Подростки — очень интересный вид людей. Они питаются воздухом, раздражением и твоей нервной системой. Но выглядят при этом так, будто это ты портишь им жизнь самим фактом своего существования.

Я уже открыла рот, чтобы сообщить дочери, что её право не выходить к гостям закончится ровно в тот момент, когда я перестану оплачивать её интернет, но тут зазвонил телефон.

На экране высветилось: Мама. У меня на долю секунды зажмурилась душа. Потому что мама никогда не звонит просто так в день торжества. Мама звонит либо с улучшениями плана, либо с катастрофой.

— Да, мам.

— Алина, ты только не нервничай.

Ну конечно. Классика. Если бы существовал международный рейтинг фраз, после которых у женщин дёргается глаз, это выражение давно взяло бы золото, серебро и кубок зрительских симпатий.

— Уже поздно, — ответила я, глядя, как Гусь подбирается к пакету с тарталетками. — Что случилось?

— Ничего страшного, — бодро сказала мама. — Просто я подумала, что стол у тебя большой, места всем хватит…

— Мам.

— И пригласила Тамару Сергеевну.

Я медленно прикрыла глаза.

— Зачем?

— Ну как зачем? Она тебя с детства знает.

— Она меня с детства терпеть не может.

— Не преувеличивай.

— Мам, эта женщина в мои двенадцать сказала, что у меня «слишком живое лицо для девочки». Я до сих пор не уверена, что это не было проклятием.

Мама фыркнула.

— Ой, брось. К старости люди мягче становятся.

Я хотела сказать, что у Тамары Сергеевны старость просто набрала дополнительную форму злобы, но не успела. Мама радостно добила:

— И ещё Нелли придёт.

— Какая Нелли?

— Артёма бывшая жена.

На секунду в кухне стало очень тихо. Даже мясо, кажется, перестало шкворчать из уважения к моменту.

— Мама, — сказала я очень спокойно, а именно этим голосом обычно сообщают о предстоящем убийстве. — Повтори.

— Ну а что? — искренне удивилась мама. — Они же нормально общаются. У них общий сын. Всё цивилизованно.

— У них — может быть. А у меня юбилей.

— Вот именно. Что может быть прекраснее, чем взрослые люди, которые спокойно сидят за одним столом?

— Расстрел, — ответила я. — Примерно всё может быть прекраснее.

Мама, как и большинство матерей, искренне верила, что если собрать людей вместе, накормить их и выдать им салфетки с золотым тиснением, они автоматически станут приличнее и духовно ближе.

Жизнь раз за разом доказывала обратное. Мама оставалась оптимисткой.

— Алина, не драматизируй, — сказала она. — Нелли зайдёт ненадолго. Поздравит и уйдёт.

Это, конечно, всё меняло. Если в твоём доме на твоём юбилее появится бывшая жена твоего мужчины, но ненадолго — это же совершенно другое дело. Почти праздник.

Я хотела ответить что-то едкое, но в этот момент телефон коротко вздрогнул вторым сообщением. От Артёма. Я открыла чат.

«Нам надо поговорить. Сегодня»

И вот тут мне резко расхотелось шутить. У каждого взрослого человека есть набор фраз, от которых внутри сразу становится холодно. Не потому, что ты заранее знаешь беду.

А потому, что хорошее редко начинается с формулировки, будто тебя вызывают на внутреннее расследование.

Нам надо поговорить. Сегодня.

В день моего юбилея. Изумительно. Просто с блеском.

— Мам, я тебе перезвоню, — сказала я и сбросила вызов раньше, чем она успела возмутиться.

Пальцы стали липкими. Я быстро набрала:

«Если ты хочешь обсудить подарок, то имей в виду: я всё ещё за серьги, а не за бытовую технику»

Три точки появились почти сразу. Исчезли. Потом опять появились. Потом снова исчезли. Я смотрела на экран так, будто от скорости его ответа зависело, останется ли моя жизнь стоять на месте или сейчас с визгом полетит под откос.

Наконец пришло:

«Я приеду к семи. Нужно лично»

Я перечитала сообщение дважды. Потом ещё раз. И в груди появилось это мерзкое ощущение — словно под рёбра кто-то медленно вставил тонкую холодную спицу.

Что-то было не так. Очень не так. Артём не писал таким тоном, если речь шла о чём-то хорошем. Для хороших вещей у него были смайлики, голосовые, шуточки, мемы, иногда даже цветы. А для плохих, видимо, вот это:

«Нужно лично».

Отлично. Что ж. Лично так лично. Я убрала телефон на подоконник и вдруг с яростью поняла, что если сейчас начну об этом думать, то просто сяду на пол рядом с этой чёртовой духовкой и буду смотреть в одну точку до пенсии.

Поэтому я выбрала старую, проверенную женскую тактику. Сначала — не рухнуть. Потом — всё остальное.

К пяти вечера я была:

уложена,

накрашена,

втиснута в тёмно-синее платье, которое делало из меня женщину, у которой всё если не хорошо, то как минимум дорого,

и уже настолько вымотана, что могла бы заснуть стоя, прислонившись к праздничной нарезке.

Но выглядела я великолепно. Это, пожалуй, одно из самых горьких женских умений — в дни, когда внутри всё вот-вот треснет, снаружи быть особенно красивой.

Первыми пришли мама с букетом и чувством выполненного стратегического плана. Потом Нина с мужем. Потом тётя Лида, которая обняла меня так, словно прощалась навсегда. Потом какие-то дальние знакомые, которых, видимо, тоже всосало маминым гостеприимством. Потом действительно явилась Тамара Сергеевна — в костюме цвета упрёка и с лицом женщины, которую жизнь недостаточно любила, поэтому теперь она сама решила никого не любить.