Я смотрела на него и чувствовала, как у меня снова сбивается ритм внутри. Очень некстати. Очень по-женски. И очень по-настоящему.

— Мне страшно, — сказала я вдруг.

Он не удивился.

— Из-за меня?

— Из-за себя рядом с тобой.

Честно. Очень честно. Настолько, что я сама чуть не задохнулась от собственной откровенности. Но Максим только чуть наклонился вперёд и спросил:

— Почему?

Я облизнула губы. Медленно.

— Потому что ты мне нравишься быстрее, чем я себе разрешала.

И он замер. Совсем. Как будто тоже не ожидал от меня такого выстрела в лоб. А потом очень тихо сказал:

— Хорошо.

Я даже нахмурилась.

— Что — хорошо?

— Хорошо, что ты это сказала. Значит, я не один рискую.

Боже. Вот как с ним вообще разговаривать.

Как не смотреть на его руки, когда он держит чашку.

Как не прислушиваться к голосу.

Как не провалиться в это всё, едва успев вылезти из предыдущей боли.

Никак, видимо.

Никак.

Глава 16

Глава 16

Домой после кофе я вернулась в таком состоянии, будто меня не напоили капучино, а аккуратно, без анестезии вскрыли и зашили обратно другим швом. Снаружи я была вполне обычной: пальто, шарф, сумка, уставшая женщина после рабочего дня.

А внутри…

Внутри было тихо, страшно и очень живо.

Максим меня не поцеловал.

Не взял за руку.

Не полез в душу глубже, чем я позволила.

Он просто довёз меня до дома, вышел из машины, открыл мне дверь и на прощание сказал:

— Я не тороплюсь. Но и делать вид, что мне всё равно, не буду.

И вот от этой фразы у меня теперь внутри всё и жило отдельной жизнью.

— Ну? — спросила Вика, едва я вошла.

— Господи, ты вообще когда-нибудь не караулишь меня у двери?

— Нет. Это у нас наследственное.

— У нас, — поправила я. — У тебя — это ещё мило. У меня — уже патология.

Она стояла в коридоре, в носках, с телефоном в руке и выражением лица следователя, который готов и сочувствовать, и добивать фактами.

— Ну? — повторила она.

Я сняла пальто. Поставила сапоги. Очень медленно повесила шарф, как человек, который тянет время перед признанием в государственной измене.

— Мы пили кофе, — сказала я.

— Это я и так поняла. Вы что-нибудь ещё делали?

— Разговаривали.

— Уже подозрительно.

— Вика!

— Что? Молчание — не самый частый формат между мужчиной и женщиной, которые нравятся друг другу.

Я посмотрела на неё. Очень внимательно.

— Кто тебе сказал, что мы нравимся друг другу?

Она закатила глаза так драматично, что подростковая премия за презрение к очевидному была бы у неё в кармане.

— Мам, я тебя умоляю. Даже Гусь понял.

— Собака — не аргумент.

— В нашей семье ещё какой аргумент.

Я пошла на кухню, ощущая, как щеки всё-таки немного горят. Не от стыда. От того, что внутри опять поднималась эта дурацкая, давно забытая женская дрожь. Не страх даже. Предвкушение. Очень осторожное. Очень хрупкое. И именно это пугало сильнее всего.

— Он хороший, — сказала я наконец.

Вика села напротив.

— Ого. То есть мы уже вышли на уровень прилагательных.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я просто документирую развитие сюжета.

Я налила себе воды. Потом ей. Потом зачем-то села.

— Он не давит, — сказала я скорее себе, чем дочери. — Не играет. Не изображает спасителя. И… рядом с ним как-то спокойно.

— Это называется безопасность, мам.

— Это называется подозрительно после последних событий.

— Нет. Это называется тебе наконец попался не идиот.

Она произнесла это так буднично, что я даже рассмеялась. И в этот момент раздался звонок в дверь. Поздний. Неожиданный. Неприятный. Мы обе напряглись.

— Если это отец, — сказала Вика, вставая, — я открою и скажу, что ты уехала в другую страну.

— В спортивном костюме и с недопитым чаем?

— Любовь к родине не выдержала.

Я подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стояла Нелли. Одна. В тёмной куртке, без макияжа, с лицом человека, который очень долго шёл к этому звонку и уже сам не рад.

У меня внутри всё оборвалось. Опять. Не так, как в прошлый раз. Не от боли. От тревоги. Я открыла.

— Что случилось?

Нелли тяжело выдохнула.

— Можно зайти? На пять минут.

Сзади появилась Вика. Увидела её. Смерила взглядом. И без слов ушла в комнату — умница моя. Потому что поняла: сейчас тут будет взрослый разговор, в котором лучше не участвовать, если не хочешь самой потом мыться от чужой правды.

Мы прошли на кухню. Нелли села не сразу. Сначала долго держалась за спинку стула, как будто от этого зависела устойчивость не только тела, но и всего вечера.

— Ты меня пугаешь, — сказала я.

— Я и сама себя пугаю.

Она села. Положила ладони на стол. Пальцы дрожали. И это было так не похоже на ту собранную, светлую, идеально тихую женщину с моего юбилея, что я уже понимала: произошло что-то серьёзное.

— Он ушёл, — сказала Нелли.

Я моргнула.

— В смысле?

— В прямом. Сказал, что ему надо всё обдумать. Что он запутался. Что мы поторопились. Что он… — она сжала губы, — не может больше выносить мысль, что ты с кем-то другим.

Воздух в кухне сделался тяжёлым, как перед грозой. Я смотрела на неё. На женщину, к которой от меня ушли. Которая теперь сидела у меня на кухне и говорила, что этот же мужчина ушёл уже от неё — потому что, видите ли, не смог переварить сам факт моего возможного счастья. И мне стало так гадко, что я даже не смогла сразу подобрать слова.

— Он серьёзно это сказал? — спросила я наконец.

— Не дословно. Но смысл был именно такой.

Я встала. Потому что сидя это слушать было невозможно. Пошла к окну. За стеклом падал снег — ровный, белый, безупречный, как будто мир и не подозревал, что в одной из квартир сейчас наконец добивают последние остатки женской веры в мужскую адекватность.

— Господи, — сказала я очень тихо. — Господи, какой же он всё-таки мелкий.

Нелли горько усмехнулась.

— Да.

— И ты пришла… зачем? Предупредить?

— Да. И… не знаю. Наверное, извиниться тоже.

Я резко повернулась.

— За что?

— За то, что вообще во всё это влезла. За то, что решила, будто можно из старого сделать живое. За то, что поверила, что если мужчина мечется между двумя женщинами, то это любовь, а не трусость.

Я молчала. Потому что, если уж честно, и сама когда-то в это верила. Не про двух женщин, нет. Но вообще — в мужское метание как признак глубины чувств. Какую же дурь нам вшивают в голову мелодрамы.

— Он звонил тебе? — спросила Нелли.

— Нет. После того разговора — нет.

— Значит, позвонит.

Я сжала подоконник пальцами.

— Пусть попробует.

Она вдруг посмотрела на меня очень прямо.

— Только не возвращайся к нему. Пожалуйста.

И в этой просьбе было столько боли, усталости и какого-то страшного женского знания, что у меня по позвоночнику пошёл холод.

— Не вернусь, — сказала я.

— Хорошо.

Она выдохнула. Как будто только этого и ждала. Как будто пришла, чтобы услышать именно эту фразу.

Мы ещё немного посидели молча. Потом я налила ей чай. Потом дала с собой мандарины, потому что у беременных, как известно, свои сложные переговоры с реальностью, и иногда цитрус — единственное, на что она соглашается.

А когда закрыла за Нелли дверь, то несколько секунд просто стояла в коридоре. Пустая. Тихая. Совершенно трезвая внутренне. И вдруг поняла одну вещь: я больше не люблю Артёма. Вообще.

Боль есть.

Обида есть.

Память тела есть.

Но любви — нет. Словно её кто-то вынул из груди и заменил очень ясным, очень чистым отвращением. И это было освобождение.

Глава 17

Глава 17

На следующее утро Артём стоял у меня под окнами. Конечно. Потому что если мужчина решил, что его внутренний кризис важнее твоих границ, он непременно появляется в самые символические моменты. В снег. Под окнами. С видом «мы должны поговорить, потому что я наконец-то созрел до собственной правды».