— Я всё ещё не могу поверить, — сказала Вика, — что мы перепутали собаку.

— Я могу, — отозвалась Нина. — После вчерашнего ты могла перепутать даже мужа. Вопрос только в том, был бы результат хуже.

— Не был бы, — буркнула я.

— Вот именно.

Снег за лобовым стеклом летел косо, нервно, как сплетни на семейном застолье. Фонари размазывались по мокрому асфальту золотыми длинными полосами, машины ползли тяжело, нехотя, и город весь был похож на усталого человека, который просто очень хочет домой. А я вот не хотела. Потому что дома меня ждала бы тишина. А в тишине обязательно начинают орать мысли.

Клиника «Белый хвост» находилась в новом здании на углу оживлённой улицы — с подсвеченной вывеской, стеклянными дверями и фасадом, который явно должен был внушать владельцам животных доверие и готовность расстаться с половиной зарплаты.

— Прилично, — заметила Нина, когда мы припарковались. — Если Гусь там что-то разбил, вам теперь почку продавать.

— Спасибо, подруга. Твоё умение поддержать в тяжёлую минуту поистине уникально.

— Я не поддерживаю. Я информирую.

Мы вошли внутрь. Тёплый воздух пах лекарствами, влажной шерстью и чем-то стерильно-успокаивающим — как будто здесь всем обещали, что будет больно, но по возможности аккуратно. За стойкой администратора сидела девушка с безупречной укладкой и пластырем на пальце.

Вот, значит, жертва.

Увидев нас, она подняла голову.

Сначала на меня.

Потом на детей.

Потом на Рэма.

И медленно сказала:

— Это не он.

— Да, — вздохнула я. — Мы уже поняли.

— А это кто?

— Наш позор.

Нина закашлялась от смеха.

Девушка посмотрела на меня ещё секунду, а потом неожиданно улыбнулась.

— Пройдите, пожалуйста. Ваш… настоящий… в процедурной. С ним разговаривает доктор.

— С ним разговаривает доктор? — переспросила я. — А что, обычные методы уже не работают?

— Он никого к себе не подпускает.

— О, — сказала Нина. — Ну хоть в чём-то последователен.

Я сдала пальто, поймала Егора за капюшон, потому что он уже собирался нестись искать Гуся самостоятельно, и пошла вслед за девушкой по светлому коридору.

Пол в клинике блестел. Стены были бледно-серые, с милыми картинками котов и собак, будто кто-то очень старался смягчить тот факт, что внутри вообще-то страх, уколы и чужая слюна.

Именно у двери процедурной я впервые услышала мужской голос. Спокойный. Низкий.

С той редкой интонацией уверенного терпения, от которой даже самые нервные существа иногда перестают кусаться.

— Ну всё. Всё, герой. Не позорься. Ты же взрослый пёс.

Я замерла. Почему-то от одного этого голоса у меня по спине прошёл странный холодок.

И не неприятный. Просто… слишком живой.

Девушка открыла дверь. И я увидела сначала Гуся. Мой рыжий катастрофический мужчина сидел на металлическом столе, обиженный, огромный и очень театральный. На морде у него было выражение такого нравственного надрыва, словно это его предали, ранили и вынудили кусать персонал.

А потом я увидела врача.

Высокий.

Широкоплечий.

В тёмно-зелёной медицинской форме.

Рукава закатаны до локтей.

Волосы чуть вьются у висков.

Профиль резкий, упрямый, красивый до раздражения.

Он стоял к нам вполоборота и одной рукой держал Гуся за ошейник, а второй очень спокойно чесал его за ухом — именно в той точке, где мой пёс готов был простить даже налоговую.

Услышав нас, мужчина обернулся. И у меня вдруг случилось то редкое, почти забытое ощущение, когда время не останавливается, нет — просто меняет плотность. Как будто воздух на секунду стал гуще. Тяжелее. И в нём появилось что-то, о чём я уже почти не помнила — интерес, который возникает раньше мысли.

Он посмотрел прямо на меня. Глаза у него оказались светлые. Не голубые, не серые — что-то между. Цвет зимнего льда на реке, когда под ним ещё есть глубина.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Если честно, уже не очень, — ответила я раньше, чем успела подумать.

Нина сзади тихо простонала:

— Алина, ты флиртуешь с ветеринаром в состоянии шока.

— Я не флиртую, — сквозь зубы сказала я.

— Тогда ты очень талантливо грубишь.

Мужчина едва заметно улыбнулся. Гусь, почуяв в помещении лишнее внимание, немедленно попытался спрыгнуть со стола, но врач удержал его одним уверенным движением.

— Это ваш? — спросил он.

— К сожалению, да.

— Он укусил администратора.

— Я уже поняла. И чьё-то имущество, видимо, тоже съел?

— Не съел. Растерзал.

— Ну слава богу. А то я боялась, он сегодня недоел.

Мужчина снова посмотрел на меня. Внимательнее. И я почувствовала, как внутри что-то неловко шевельнулось. Очень не вовремя. Очень не к месту. Потому что женщина, которую вчера бросили в день юбилея, не должна замечать мужские руки, голос или то, как на сильной шее напрягается мышца, когда он сдерживает пса. Это как минимум неприлично. Как максимум — организм совсем охренел и решил жить отдельно от психики.

— У него лёгкое рассечение подушечки на лапе, — сказал врач. — Ничего страшного, но обработать надо было. А он, как вы видите, драматизирует.

— Это семейное, — буркнула я.

Вика за моей спиной тихо хмыкнула.

— Мам.

— Что?

— Вы сейчас одинаково смотритесь.

— В смысле?

— В смысле, оба как будто хотели просто жить, а в итоге сидите злые и красивые.

Нина издала звук, подозрительно похожий на подавленный хохот. Мне захотелось провалиться сквозь идеально чистый пол.

Врач посмотрел на Вику, потом на меня. И — чёрт бы его побрал — в его глазах мелькнуло настоящее веселье.

— Детям обычно виднее, — сказал он.

— Иногда это их худшее качество, — пробормотала я.

— Мам, — возмутился Егор. — Это же я нашёл Гуся!

— Нет, Егор, — поправила Вика. — Это ты нашёл палку. А Гуся мы чуть не потеряли.

Сын надулся.

— Но я всё равно молодец.

— Бесспорно, — сказал врач.

И, Господи, как же у него это получилось. Одним словом он мгновенно обезвредил ребёнка.

Егор просиял. Предатель.

— Что с ним теперь делать? — спросила я. — С собакой, не с ребёнком. Хотя это иногда один комплект проблем.

— С собакой — оплатить приём, купить новый шарф администратору и в следующий раз крепче держать поводок.

— А с ребёнком?

— Кормить. Хвалить. Не давать кусаться.

— Поздно, — заметила я. — У нас вся семья уже примерно в этой стадии.

Он посмотрел мне в лицо дольше, чем было нужно. И я вдруг поняла, что он не просто слушает мои слова. Он считывает.

Усталость.

Раздражение.

То, как я держу плечи.

То, как шучу слишком быстро, чтобы никто не полез глубже.

И это было опасно. Потому что некоторые люди смотрят так, будто видят не одежду, не мимику, а трещину прямо в душе.

— Я сам вынесу его, — сказал он, снимая со стола Гуся, будто тот весил не как упитанный пони, а как мокрое полотенце. У меня от этого зрелища почему-то перехватило дыхание. Нина заметила. Конечно заметила. Нина вообще замечала всё, кроме иногда собственного тормоза.

— Боже, — шепнула она мне на ухо. — Тебе срочно нужен развод, психолог и этот ветеринар.

— Замолчи.

— Да я молчу. Я просто дышу вслух.

Врач передал поводок Егору, и мой сын тут же посмотрел на него с таким восторгом, будто перед ним был не просто доктор, а супергерой, который умеет укрощать собак и взрослых женщин взглядом.

— Спасибо, — сказала я уже у выхода из процедурной.

— Пока не за что, — ответил он. — Счёт вас ещё расстроит.

— Отлично. То есть это был не конец унижений на сегодня.

— Почему унижений? Это просто плата за характер.

— У меня или у собаки?

— Похоже, у вас общий бюджет.

Я посмотрела на него. И снова — это дурацкое, совершенно ненужное сейчас ощущение, что мне интересно, что он скажет дальше. Не потому что влюбилась. Господи, нет. Просто… живой человек. Тёплый голос. Умные глаза. И никакой фальши в лице. После вчерашнего это действовало почти как обезболивающее.