— Эх, Басенька, — тоскливо произношу, глядя, как исчезают грустные собачьи глаза за высоким забором.

У нотариуса нас приняли быстро и проводили в кабинет седовласого мужчины лет за пятьдесят. Пока я разглядывала полки с книгами, в основном по законодательному праву, и сидела в кресле, наслаждаясь хорошим чаем, то внимательно слушала завещание, которое оставил папа. По нему и правда выходило, что в двадцать пять лет я наследую довольно приличную сумму, которой хватит на покупку неплохой квартиры.

— Эту сумму ваш отец положил на счет в банке, когда вам было пять лет, Ангелина Дмитриевна. Условия договора таковы, что снять раньше срока нельзя, чтобы не потерять большие проценты. Ваш отец ни разу не тронул вклад, даже когда его бизнес рухнул.

— Папа, — на глаза навернулись слезы, но я быстро смахнула их, чтобы не расплакаться.

— Он оставил вам письмо, которое я должен был вручить при выполнении условий завещания, но я думаю, ничего страшного, если вы ознакомитесь с ним сейчас.

Нотариус передает мне запечатанный конверт, а я смотрю на эту бумагу как на послание с того света. Перед смертью папа не успел мне сказать ни слова, так как все случилось внезапно. И вдруг сейчас, когда прошло столько лет, получить от него весточку… Это невыносимо больно и в то же время так… Трогательно, что ли.

— Мы можем быть свободны? — протягивает мне свою лапищу дядя Жека, и я хватаюсь за нее как за соломинку, которая вытянет меня из пучины отчаяния и боли, куда я медленно погружаюсь.

— Я отвезу тебя домой, — говорит опекун, когда мы садимся в машину и он заводит двигатель. — Ты в порядке?

Киваю, хотя я совершенно не в порядке! Я на грани истерики, будь он неладен!

— Таак, я понял, — кивает дядя Жека. — Поедешь пока со мной на работу, там все и прочитаешь. Если что, вколю тебе чего-нибудь, чтобы не взбесилась.

Смотрю на профиль опекуна, который выдает все его упрямство и раздражение.

— Что значит не взбесилась⁈ — сквозь зубы шиплю на него. — Ничего не случится, когда письмо прочитаю.

— Угу, поэтому ты его прижимаешь к своей груди и дрожишь как осиновый лист.

— На осине нет листьев.

— Много ты знаешь!

— А ты и того меньше!

На этих взаимных упреках подъезжаем к большому зданию в четыре этажа, где написано «Частная клиника Любимов и К».

— Что за бред, так клинику назвать, — фыркаю я. — Обычно доктор Здоров или Здрав сити.

— Плевать, — выдает дядя Жека. — Пошли, я тебя отведу в свой кабинет, будешь сидеть там, пока не выпадет свободная минутка и я не отвезу тебя домой.

— Ну ладно, — мне становится интересно. Все-таки я хотела работать в этой сфере, пусть и ветеринаром, но разве это не одно и тоже?

— И чтобы никуда из кабинета не уходила, поняла⁈ — хмурится еще больше мой опекун.

— Да что тут непонятного? Я же не дурочка какая, — вылезаю следом за ним из машины, убрав письмо в карман куртки.

— Сомневаюсь, — тут же произносит опекун, а я иду за ним и гадаю, сомневается в чем? Что я все поняла или что я не дурочка⁈

— Баринов! — дядя Жека тормозит и оборачивается на голос какого-то мужчины в синем медицинском костюме и белом халате с документами в руках.

Стоим посреди коридора, пока эти двое пожимают друг другу руки.

— Ты мне позарез нужен, — говорит интересный такой врач с красивой бородкой, бросает на меня любопытный взгляд. — Там привезли пострадавших после аварии, нужна твоя помощь. Хорошо, что ты приехал раньше, а то я думал Орловского вызывать.

— Я тоже могу! — тут же выступаю вперед, а опекун снова задвигает меня своей лапищей за свою спину.

— Кто это? — заглядывает за плечо с высоты своего роста врач. — А, твой питомец, понял.

Обиженно фыркаю на прозвище «питомец», а врач сверкает улыбкой.

— Извиняюсь, девушка, у нас тут просто какой день сплетни ходят про вашего опекуна. Не сдержался.

— Ничего, — ворчу в ответ. Почему-то не хочется злиться на этого врача, уж больно улыбка у него приятная. Я бы даже сказала, обаятельная. — Я тоже могу помочь.

— А чем вы нам помочь можете? Вы врач? — интересуется мужчина.

— Нет, но я хочу быть ветеринаром.

— А, ну тогда вам точно к Баринову в травму. Если человеку ногу пришить сможете, то собаке тем более.

— Ногу⁈ — бледнею я, чувствуя, как вся кровь отливает от лица, а к горлу подкатывает тошнота.

— Эх, побледнела-то как, явно ветеринар по призванию, — шутит Любимов. — Прививка от бешенства есть?

У меня, по-моему, паралич челюсти случился, так как я могу только головой отрицательно мотать.

— Жаль, но ладно, свободные руки нужны, только свою слюну нигде не оставляйте.

— Ладно, Сергей… Геннадьевич, я сейчас Ангелину отведу в свой кабинет и быстро в приемный покой.

— Ну зачем же в кабинет, пусть идет с тобой, наблюдает, — дает добро Любимов. — Только в обморок не падать, договорились?

— Вот еще! — едва слышно сопротивляюсь я, а внутри вопль: «Дурочка, куда лезешь! Это тебе не хомячку зубы выдирать. Хотя и там жалко было».

— И чего я тебя домой не завез, — ворчит дядя Жека, когда мы заходим в его кабинет, оставляем верхнюю одежду и мою сумку.

— А потому что думать надо, дядя Жека, — радостно заявляю ему.

Первый шок уже прошел, и я согласна постоять в сторонке, понаблюдать. Почему бы и нет? Я же не буду ничего делать, просто посмотрю. Кто допустит меня к живому человеку без всякого образования? Стоп, что значит «живому»⁈

— Дядя Жека, а там все живые? — на всякий случай спрашиваю опекуна, когда мы спускаемся на нижний этаж.

— Сейчас узнаем, — хмуро отвечает тот, впуская меня в реанимационный блок.

Здесь мы останавливаемся у шкафчиков с чистой медицинской одеждой и проходим в другую комнату. Мой опекун несет два медицинских костюма, маски в упаковке, что-то еще.

— Девочки налево. Мальчики направо. Как будешь готова, иди по коридору прямо и никуда не сворачивай, поняла?

— Ну как бы да, — разглядываю я свой светло-голубой костюм. — А тут какой размер?

Кричу опекуну, но того уже нет в коридоре.

— Вот блин, — толкаю плечом дверь, вижу небольшую комнату со шкафом, кушетку, какие-то мешки с бельем в углу. — Вот я попала.

Жалею сама себя, пока переодеваюсь, но потом место жалости уступает злость. Какой размер схватил этот дядя Жека⁈ Явно не мой. Тут две меня поместится. Штаны на полметра длиннее, верхняя футболка шире в два раза, а рукава пришлось завернуть в несколько ярусов. Впрочем, и штаны также. Оглядываю себя в зеркало на шкафу и цокаю языком.

— Красота-то какая, — скептически произношу я, убирая волосы под шапочку, сделав на голове узел.

Единственное, что мне по размеру, это шапочка, остальное совершенно не мое. Ну да ладно, как говорится, что имеем. Смело выхожу в коридор, подтягивая все время на себе штаны, ох, потеряю я их в процессе, как пить дать потеряю. Но это сейчас не главное, мне нужно найти своего опекуна. Не заглядывать же в каждую палату и спрашивать, где он?

Так, что дядя Жека сказал идти по коридору прямо, а потом? Стою у развилки, только камня не хватает. Налево пойду… Направо… А если прямо?

Решительно толкаю дверь и замираю у входа, глядя в почти в полную темноту. Только на стене, как в фильме ужасов, моргает лампочка. Передо мной стоят несколько каталок, слава богу, пустых, а вот одна явно несвободна. На ней кто-то лежит, накрытый простыней.

— Мама… — шепчу, пячусь назад.

Ужас как боюсь покойников, вот прямо до отключки. Единственный, кого я не боялась, это папа. Он мне тогда совсем чужим казался, когда в гробу лежал. Но и тут кто-то чужой, вон какое брюхо, как гора лежит. Лица не видно, зато ноги в серых потрепанных кроссовках свисают как-то странно. Словно ноги лежат перекрестом друг на друге.

— Очень странно, — бормочу сама себе, нащупывая за спиной дверь.

Рука скользит по пластику, а я не свожу взгляда с неживой тушки, что похожа на белую гору. И вдруг эта самая тушка издает предсмертный хрип и садится, смотрит на меня мутным взглядом.