— Ой, а я думала вы уже ушли, — спокойно говорю женщине, на что она стирает улыбку с лица. — Вы никуда не торопитесь?

— Нет, сегодня вечером я совершенно свободна, — сквозь зубы заявляет та и снова начинает улыбаться. — Женечка, как вы только терпите свою подопечную? Вам не тяжело жить в одном доме с подростком?

— Я не подросток, мне уже двадцать два! — заявляю ей, кидая сердитый взгляд на молчаливого опекуна. — А вам сколько? За пятьдесят уже перевалило?

— Нахалка! Мне тридцать два!

— А, понятно, последний вагон, значит, — киваю ей, слышу, как хмыкает опекун. — И детей у вас нет, да?

— Нет, ну если только сын, но он уже большой, ему восемнадцать, — гордо заявляет Люба.

— Ничего себе, рожать в четырнадцать лет! Вам не было страшно?

— Какие четырнадцать⁈ Я родила в двадцать пять! — возмущается Люба.

— С математикой у вас туго, — говорю ей. — Впрочем это уже неважно. На свадьбу вас приглашать не будем, пожалуй.

— На какую свадьбу⁈

— А вам дядя Жека не сказал? — делаю вид, что возмущена до предела. — У нас свадьба через пару недель. Любим друг друга, что даже обои — вот поклеить некогда. С одной стороны я рада, что вы решили нам помочь и пирожки принесли, а с другой… Ну сами понимаете, мы молодые, интим, так сказать, в самом разгаре, а тут вы.

— Какой интим⁈ — взвизгивает Люба и переходит на ты. — Женя, ты на ней женишься⁈ Ты же сказал, что свободен от всех обязательств?

— Когда? — открывает широко глаза опекун.

— Минут десять назад. Или ты меня обманул? Решил воспользоваться моей честью⁈ Ноги моей больше не будет в этом доме, сами клейте свои обои!

— Значит, я на тебе женюсь, — сурово произносит опекун, когда его потенциальная невеста уходит, хлопнув входной дверью об косяк.

— Можешь не жениться, я как бы не претендую на роль жены самого хмурого и деспотичного мужчины. — Пожимаю в ответ плечами.

— В смысле деспотичного? — Хмурит брови опекун. — Я тебя в чем-то ущемляю?

— Да ты настоящий тиран! — Выкрикиваю я и тут же ойкаю, когда меня хватают за плечи и почти вбивают в тело опекуна.

— Тиран, говоришь! А так…

Губы дяди Жеки накрывают мои, и всё… Дальше я теряюсь в ощущениях, падаю или взлетаю, сама не могу понять, что происходит. Это так сладко, так невыносимо приятно. Даже сравнить не могу ни с чем. Оказалось, что до этого я не целовалась по-настоящему. Так, слюнявые лобызания с ровесниками. Здесь же ух! У меня даже пальцы на ногах растопырились. Думала, тапочки порвут. Странная реакция, надо сказать. Не ожидала от своих ног такой подлянки.

О чем я думаю, Господи! Эта мысль проносится внутри меня, когда всё внезапно заканчивается, и мы стоим напротив друг друга и шумно дышим, смотрим в глаза.

— Изыди! — Рявкает опекун, и меня буквально сдувает с места.

Лишь у себя в комнате падаю на кровать, впираю взгляд в потолок и накрываю губы ладошкой. Это что сейчас было⁈ Мой опекун меня поцеловал! По-настоящему! В губы! Как мужчина! Тьфу, ну не женщина же. Однако сам факт того, что дядя Жека меня целует, уже верх возмущения или счастья? Да, пожалуй, счастья. Вот оно, правильное слово и чувство. Я счастлива как никогда. Внутри словно бабочки поют, если такое возможно. И, пожалуй, я больше не буду называть опекуна дядя Жека. Как-то после поцелуя не то. Пусть будет, допустим, Женечка.

Прыскаю, закрывая ладошкой рот, и перекатываюсь на живот, утонув горящим лицом в подушке. Женечка… Так этого сурового мужчину точно не назвать. Но не Евгений Николаевич же к нему обращаться, как эта… несостоявшаяся невеста с пирожками. Пусть будет просто Женя. Если между нами еще что-то будет, конечно.

А вот тут я пугаюсь по-настоящему. Даже сажусь в постели, кусая от тревоги кулачок. Что между нами будет? Близость? Ой, мамочки! Женя такой большой, а я такая маленькая. Как вообще это будет? Нет, я теоретически знаю, как это происходит, но здесь буквально срывает при одной мысли. Готова ли я к этому? Конечно, нет! И в то же время пора уже, сколько можно с этим жить. Надо становиться женщиной и убрать свои идиотские страхи. Нужно ли это говорить Жене? Да ни за что!

В дверь раздается стук, и вскоре на пороге комнаты появляется опекун. Выражение лица виноватое, смотрит из-под бровей смущенно.

— Ты это, прости меня. Сам не знаю, что нашло, — чешет затылок опекун, а у меня подозрение, что у него завелись блохи от Баси. Хотя у собаки их тоже нет, я слежу за этим. — Я не должен был тебя целовать.

— В смысле⁈

— Ну ты еще молодая, а тут я… Лезу со своими поцелуями.

— Для кого молодая? — Хмурюсь я, и вижу, как Женя смущается еще больше.

— Для меня.

— Вот, значит, как, а тебе что, старую надо? — Буквально взвиваюсь с кровати и встаю напротив опекуна, уперев руки в бока.

— Да нет, то есть да, постарше, опытную, — почти шепотом признается опекун. — Ты для меня как дочь…

— Как дочь, говоришь? — тянусь к его руке и беру лапищу в свою ладонь. Поднимаю и упираю себе в грудь, едва не задохнувшись от острых ощущений.

Ладонь опекуна на моей груди, которая явно чувствуется сквозь тонкую майку.

— Ух ты! — вырывается из опекуна, а ладонь инстинктивно сжимается, вызывая у меня тихий стон.

Да чтоб его! Почему так волнительно?

— Ты это… Осторожнее! — отдергивает он свою руку и засовывает в карман спортивных брюк. — Я не железный.

— А то что⁈ — грозно наступаю на него. — Не поцелуешь меня больше?

— Отчего же, — отступает к двери опекун. — Конечно не поцелую! Вот еще!

— Иди-ка сюда, Женя, — хитро прищуриваюсь, загоняя опекуна в угол комнаты.

— Не хочу, — выдавливает он из себя и озирается по сторонам в поисках путей отступления.

— Хочешь!

— Неа, да и вообще, я же сказал, слишком стар!

— А вот это мы сейчас и проверим.

Сама не ожидала, что сделаю это. Просто прыгаю в руки опекуна, обвивая его ногами и руками, как обезьянка. Присасываюсь к губам, словно всю кровь хочу из Жени выпить. Тот замирает, но через пару секунд его срывает, и меня подхватывают сильные руки и куда-то несут. Лишь по хлопку двери и поскуливанию Баси понимаю, что мы в спальне опекуна, а точнее уже в его кровати.

Под губы попадает всё, до чего могу дотянуться. В ответ получаю такие же жадные и хаотичные поцелуи. Сама не замечаю, как остаюсь совершенно голой, как и Женя. Сталкиваемся голыми телами, прижимаясь друг к другу и вызывая тем самым облегченный стон.

— Засранка, — шепчет Женя. — Соблазнить старика.

— Кто бы сопротивлялся, — успеваю сказать и отключаюсь. В смысле мозг мой отключается от слова совсем.

Это потом я буду вспоминать, как мы вообще такое могли вытворять. Как крякнул испуганно Женя, когда узнал, что я еще не женщина, и как я вгрызлась ему в плечо зубами, чтобы пережить эту боль. Но всё это было потом, а сейчас между нами только ласки, поцелуи и объятия, такие жаркие, что воздуха не хватает. Такие крепкие, что не расцепить. А вот что будет дальше, я подумаю потом. Но, кажется, я нашла себе мужа и явно не фиктивного.

— Баринов, привет. Жень, сможешь ко мне приехать часам к трем на работу? — спрашивает Любимов, пока я только пытаюсь глаза продрать.

Смотрю на часы, время шесть утра.

— Ну к трем смогу, с шести утра успею намарафетиться как-нибудь, — ворчу я, переворачиваясь на другой бок, и тут же вскакиваю как ужаленный от громкого визга. — Бася, мать твою!

Песик кубарем скатился с моей кровати и выбежал из комнаты поскуливая. Ну всё, сейчас его разъярённая хозяйка прибежит, собакен нажалуется. А я что, знал, что ли, что под бок мне залез и дрыхнет там?

— Ты там уснул, что ли? — спрашивает Любимов.

— Аа, да нет, на собаку лёг, — чешу затылок, оглядываю место преступления, но вспоминаю о Любимове на другом конце трубки. — А чего случилось-то?

— Ничего особенного, мужской совет собираем, — тут же отвечает Сергей. — Ты с нами?