— Ну не знаю, Оксана, мне лично кажется, что у такого, как он, не то что жены, даже девушки быть не может.

Замираю у входа в ординаторскую и ловлю себя на том, что элементарно подслушиваю. Докатился ты, Баринов, до таких мелочей, как женские сплетни.

— Почему же? Евгений Николаевич довольно симпатичный мужчина, — отвечает ей вторая собеседница, а я невольно хмыкаю.

— В этом я не сомневаюсь, — недовольно возражает вторая. — Тело у него как у бога, в его-то возрасте…

— Да каком возрасте? Ему сколько?

— Вроде сорок или больше, — с сомнением произносит собеседница.

— Нет, кажется, он моложе.

— Пусть так, но согласись, этот шрам жуткий…

Моя рука невольно поднимается к правому виску, и пальцами веду по шраму, который проходит рядом с глазом. Еще бы пару миллиметров, и я лишился глаза, ходил бы как одноглазый пират или вообще перестал коптить своим дыханьем эту землю.

— Ой, в темноте не видно, — фыркает одна из женщин.

— Он такой большой! — снова отвечает вторая, а я вздыхаю.

Вот почему я тут работаю уже второй год, а меня до сих пор обсуждает весь женский персонал клиники Любимова? Чем я им всем не угодил? Тем, что не женат и даже не разведен? Ах да, еще и без алиментов! Просто не мужик, а подарок. И как приходит кто-то новенький, сразу начинаются эти разговоры. Обсуждают меня, пересказывают мою биографию, семейное положение, о котором никто толком ничего не знает, кроме пары друзей, которые у меня тут образовались.

— Гамадрил! — смеется вторая, а я сердито свожу брови.

И все благодаря Соньке Тарасовой. Именно она меня так называет за глаза.

— Женя! Ты чего тут стоишь и не входишь? Подслушиваешь? — чуть ли не подпрыгиваю на месте, оборачиваюсь. Ну конечно, вот и сама она, Софья Владимировна Тарасова, красивая, беременная вторым ребенком стерва. И ни фига ей не докажешь, что если и подслушиваю, то зачем меня выдавать⁈ Кричать на весь коридор!

— Соня, — вырывается из меня стон, а затем хватаю ее под локоть и тащу в сторону пожарной лестницы.

— Ээ, Баринов, я замужем и дети есть, — смеется Сонька.

— Иногда задушить тебя хочется, но, боюсь, Тарасов не даст мне долго прожить после этого.

Встаю у стены, складываю руки на груди, а Сонька, улыбаясь, напротив. Блондинка-красотка, которая привыкла получать от жизни все с самых пеленок. А язва какая! Но вот что она, что ее муж стали мне такими друзьями, что порой сам удивляюсь. В любое время могу завалиться к ним домой, получу гастрономический экстаз и руку поддержки.

— Я тебе говорил не называть меня гамадрилом при новеньких? — притворно грозно играю бровями.

— Подумаешь, я и при стареньких не называю, — хитро прищуривается Соня. — А что, уже кличку дали?

— Сонь… — устало вздыхаю. — Ты вроде умная баба…

— Стоп, Баринов. Если ты про меня говоришь слово «баба», я тебе сейчас всю твою бороду повыщипываю.

— Ладно.

— Так что нового подслушал? — Соня кладет руки на милый круглый животик и ласково поглаживает.

Невольно слежу за этими движениями, которые есть у каждой беременной женщины. Это так естественно и в то же время цепляет. Что-то глубоко внутри ворочается, того гляди болью прорвется. Давлю эти мысли и перевожу взгляд на лицо женщины, что стоит передо мной в голубой медицинской форме.

— Что я не женат, одинок, готов к спариванию и размножению.

Соня какое-то время смотрит на меня, приоткрыв рот, а потом начинает смеяться взахлеб.

— Ну ты это, тише смейся, родишь мне еще тут. Тарасов голову оторвет. — ухмыляюсь в ответ на ее смех. — И гамадрилом, кстати, обозвали, а это только с твоей подачи, дорогая.

— Ну а что я могу сделать, если ты такой… Такой… — снова заливается Сонька.

— Эх, на месте Тарасова я бы тебя давно придушил и уже вышел, отсидев.

— На месте Тарасова может быть только он и никто другой, — вытирает слезы от смеха в уголках красивых глаз Сонька. — Я чего тебя искала-то. Любимов попросил тебе распечатанное письмо отнести. Из юридической конторы.

Соня передает мне распечатанный лист бумаги, засунутый в прозрачный файл.

— Прочитала, — ворчу я.

— А как же, не запечатано же, — хитро прищуривается Сонька.

— Ну и что там? — всматриваюсь в мелкий шрифт, пытаясь понять смысл.

— А то, что попал ты, Баринов, — снова смеется Соня.

— В смысле?

— Дочь у тебя есть, оказывается, причём взрослая, большая уже. Короче, поздравляю, папаша. Неожиданно и отберите у меня шестую норковую шубу, но я хочу это видеть!

— Что именно? — обалдело смотрю на нее, даже не дочитав документ.

— Как у такого гамадрила могла дочь получиться⁈ — снова заходится от смеха Сонька, а я сплевываю от досады. — Самое удивительное, что ты ее в пятнадцать лет сделал, получается. Ничего себе ранний какой.

Какая еще дочь⁈ С ума сошли все, что ли⁈

Я искал ее долго, почти полгода. После того как получил весть от умершего друга, я и подумать не мог, что случилось за это время с его дочерью. Да и вообще, что все так изменится за какие-то несколько лет в моей жизни.

Меня тогда ранили, и я ушел в запас, а потом и вовсе уволился с военной врачебной службы. После ранения устроился в частную клинику хирургом-травматологом. Не бедствовал, уровень жизни довольно приличный. И сейчас только обещание старому другу заставило меня приехать в этот нищий и богом забытый район. И письмо, в котором друг завещал мне свою дочь. Как оказалось, не мою, а Митьки.

Дом, к которому я подъехал, был настолько старый, что казалось, держится на честном слове, и тронь хотя бы один кирпич, остальные все посыпятся, замуровав под собой своих жильцов. Хотя те, кто жили здесь, явно не были заинтересованы в улучшении своих условий. Окна на первом этаже разбиты почти во всех квартирах, заляпаны кое-как кусками фанеры, заткнуты старым тряпьем.

Второй этаж развалюхи выглядел сносно, почти во всех окнах стекла были целые, но зато крыша кое-где явно протекала. Я видел зияющие щели в шифере, когда сюда подъезжал.

Двухэтажный барак неизвестно какой постройки на окраине Москвы. Я и не думал, что в таких домах еще живут люди. Именно здесь сейчас должна была находиться моя подопечная, которую мне завещал мой бывший боевой товарищ-врач, назначив меня опекуном для своей дочери.

Я помню Конфетку совсем девчонкой, которую любил дразнить и дергать за пшеничного цвета косички. Тогда семья Агачевых жила в хорошем доме, престижном районе. Из детей была только дочь, так как жена Димы не могла больше родить ребенка. Однако им хватало и этого. В этой семье всегда были улыбки, веселье, счастье лилось рекой.

Мы с Митькой служили врачами-хирургами по контракту, зависали в горячих точках порой надолго. Когда он получал командировку и ехал домой, то я оставался по месту службы. Мне ехать особо было не к кому. Мать уже умерла, отца не стало, когда я был еще маленьким. Братьев и сестер не имел. Митька стал моей семьей и братом. Иногда я ездил с ним, останавливался у них дома на пару недель, а затем в своей одинокой запыленной квартире.

Лет десять назад Митя уволился с военной службы, и мы как-то растеряли контакт. Вначале созванивались, потом всё реже и реже. Позже я уехал надолго, был почти без связи. Вернулся через пару лет, а друга уже не нашел. Дом был продан, и где старые хозяева, новые не знали. Искать я особо не стал, ушел на новый контракт, уехал из страны в Сирию, и как-то само собой получилось, что подзабыл про друга. Не до этого было. В горячей точке, когда у тебя на глазах каждый день обрывается чья-то жизнь, невольно отстаешь от всего мирского.

Сейчас я осторожно вошел в загаженный подъезд, стараясь не наступать на кучи мусора и сомнительного вида лужи. Пообещал себе, что выкину новые ботинки после этого, и, стараясь не дышать зловонным воздухом, поднялся на второй этаж. Внутренне боялся, что деревянная лестница подо мной рухнет. Все же я немаленького роста и довольно внушительный дяденька.