Утром спустился на кухню, ведомый на запах выпечки. Блинчики? Да быть не может! Носом чую, что вкусное что-то. И точно, Ангелина в какой-то белой пижаме с красными маками стояла у плиты и ловко орудовала сковородкой. Точнее, подкидывала тонкие блинчики, переворачивала. Я даже рот открыл от удивления. Не ожидал от нее такого искусства.

— Не обольщайся, дядя Жека, — бросила на меня веселый взгляд. — Это все, что я умею готовить. Бабушка в свое время научила.

— Хоть что-то, — хмыкнул я, усаживаясь за стол. — Будь готова через полчаса, отвезу тебя к нотариусу, а потом решим, что дальше делать.

— А что делать? Я вернусь в свой барак и, если мифические деньги есть на самом деле, то буду ждать, пока мне исполнится двадцать пять.

— Не годится, — нахмурился я. — Твой отец оставил мне письмо вместе с завещанием. В этом письме просил меня позаботиться о тебе. Видимо, знал, какая ты вырастешь…

Ох зря я сказал последнюю фразу. Сковородка тут же полетела в раковину вместе с блином, а девчонка разъяренно уставилась на меня, уперев руки в бока.

— Какая такая? Да что ты обо мне знаешь? Что ты вообще о моей жизни знаешь⁈

В тот момент мне показалось, что разъярённая фурия намного приятнее, чем эта… ЭтА, короче.

Медленно встаю из-за стола и делаю шаг к ней, распрямляя плечи. С высоты своего роста я как башенный кран нависаю. Вижу, как она нервно сглатывает, складывает руки на груди, защищаясь.

— А обо мне? Что ТЫ знаешь обо мне, чтобы делать свои выводы? Кто я такой, почему не помог твоему отцу, почему бросил друга? Какое твое право обвинять меня в том, чего не знаешь?

Девчонка испуганно смотрит на меня, глаза большие-большие, утонуть можно в этих озёрах. Собака ещё эта рядом гавкает и прыгает, как мячик, пытаясь меня за руку цапнуть.

— Бедная и несчастная сиротка… — Продолжаю я, как говорится, понесло. — А кроме тебя, остальные все счастливые и живут в масле катаются. Прежде чем такой злой вырасти, могла бы и доброй для начала стать…

— Чего? — Хмурится Ангелина, а я сам понимаю, что ляпнул какую-то хрень.

— А ничего! Ума-то нет, чтобы додуматься! — Выворачиваюсь я, так как сам не могу объяснить, что сказал до этого.

Я вообще не мастер говорить, особенно когда сержусь. У меня тогда язык всякую чепуху мелет, сам не понимаю о чём.

— Всё поняла⁈ — Гаркаю так, что девчонка вместе с собакой подпрыгивают. — Шагом марш и в свою комнату! Одеваться!

Буквально ветром сдувает, только пятки сверкают. Причём собака вернулась, гавкнула и снова убежала за своей хозяйкой. Видимо, послала на собачьём куда подальше. Тут понятно и без переводчика.

Сижу сердитый и взвинченный, блины комкаю, схватив с тарелки, и с ветчиной ем, как бутерброд. Вкусно, но поперёк горла встаёт. Ругаю себя на все стороны. Чего сорвался? Обиду свою показать или власть? На место поставить хотел, указать, кто хозяин в доме? Права Сонька, кто после такого со мной жить будет? Какой из меня опекун, так, идиот истеричный, вот я кто. Да и старый к тому же. Что я в молодёжи понимаю? У самого, считай, молодости не было, учёба да служба одна.

Последний блин запиваю чаем из своей поллитровой кружки и встаю из-за стола. Нет, так не пойдёт, нужно извиниться перед девчонкой. Что я правда с самого утра как с цепи сорвался? Ни из-за чего наехал, просто как увидел, сразу начал кричать. Совсем дикий стал. А женщина — она создание нежное, блинов вон напекла, а я…

С этими мыслями и виноватым видом направляюсь к лестнице, чтобы принести свои извинения и замираю, вглядываясь в тонкую фигуру, что стоит наверху. Ангелина забрала свои длиннющие волосы в высокий хвост, глаза сверкают яростью, подчеркнутые чёрными стрелками. Взгляд как у злой кошки. Губы в алой помаде, усмехается. На ней короткое трикотажное платье красного цвета, чёрные колготки в мелкую сетку и сапоги, смерть мужикам. Высокие, лаковые выше колен и на тонком каблуке. Стоит, красуется, в глазах молнии.

— К нотариусу собралась? — Рявкаю я.

— А что, нельзя⁈ — Тут же выдаёт она, а собака поддакивает, сверкая клыками.

— Развернулась и переодеваться!

— Вот ещё, как хочу, так и одеваюсь, — осторожно спускается по ступеням и встаёт напротив меня, слишком близко. Смотрит прямо в глаза. — Или ты мне прикажешь? Ну, отдай свой приказ, дядя Жека. У нас же тут военная часть или к чему ты там привык? Давай, приказывай. Только вот знай, я тебе не подчиняюсь. Понял⁈ На!

И тычет мне в морду сложенным в кулачок фигом.

— Ты бессмертная, что ли? — сердито произносит дядя Жека. — Быстро переодеваться, и жду тебя в машине. Иначе никуда не поедем.

— Да не больно-то и нужно, — фыркаю я. — Вернусь к себе домой.

— Значит так, тебе деньги не нужны? — поднимается ко мне опекун и встает на верхней ступени. — Слушай, ты вроде бы уже не подросток, чтобы устраивать бунт и выпендриваться. Ты взрослая и красивая девушка, которая застряла где-то в подворотне без образования, без перспектив. Тебе дается шанс, который бывает не у всех. Пойти учиться, найти хорошую работу, купить жилье. Твой отец позаботился о тебе, и я не понимаю, почему ты относишься к этому так неблагодарно.

— Неблагодарно⁈ — взвиваюсь я. — Потому что ты не жил как я. Не видел, как отец каждый раз возвращается еле живой, избитый и истекающий кровью, а на следующий день ходит весь черно-синий от синяков и ссадин. Он отходил пару недель и снова шел к этим подонкам, чтобы выбить у них наши деньги, получить обратно то, что они забрали обманом. Я каждый раз вздрагивала, когда он возвращался, и каждый раз ждала, что больше не вернется. Все мои уговоры прекратить были бесполезны.

— Зачем он их искал? — еще больше хмурится дядя Жека.

— Чтобы разжалобить их, надавить на совесть. Караулил эту мразь у своего же бывшего офиса и кричал, какие они твари, что обманули, чтобы все вернули. Естественно, его избивали, вышвыривали, и все повторялось снова. Пока совсем не убили.

— И что? Никого не наказали?

— А должны были? По документам все верно. Отец сам отдал им свой бизнес, подделать подпись ничего не стоит. Да и подпись его была на документах. Папа слишком доверял своему заместителю.

Опекун стоит, думу думает, а я разворачиваюсь и иду к себе в комнату переодеваться. Нет у меня сейчас настроения пререкаться с ним, сегодня пусть будет по его, по-опекунски. Поэтому натягиваю свои привычные джинсы, серую водолазку и смываю боевой раскрас. Предстаю перед дядей Жекой такой пай-девочкой, глазки в пол, ручки в умоляющем замочке.

— Ведите меня, дядя Жека, куда нужно. Я в миг повзрослела и теперь буду вас слушаться до гробовой доски.

— Цирк уехал, а клоуны остались, — ворчит тот, спускаясь в гостиную. — После нотариуса поговорим о твоей учебе, а вечером останешься одна, я на дежурство.

— А куда? — несусь по ступеням за ним, не боясь свернуть себе шею. — Чем ты сейчас занимаешься?

Он тормозит в самом низу, и я врезаюсь в его могучую спину, отлетая обратно. Ладно не упала, а опекун, как и не заметил. Только затылок свой почесал в задумчивости и снова двинулся в прихожую.

— Ну не хочешь не говори, тоже мне тайна какая. Если нужно я у Сони все узнаю, — обидевшись кричу ему вдогонку, но тому хоть бы хны.

А на самом деле интересно, где такой молчаливый и вредный дядька работает. Я помню, что раньше они с папой служили, вроде бы военными хирургами. Папа часто мне рассказывал, как они помогали в горячих точках. Это потом уже папу комиссовали, и он ушел с военной службы, а вот дядя Жека вроде бы остался. Но сейчас же он слишком старый для службы или нет?

— А сколько тебе лет, дядя Жека? Ты же моложе моего папы был? — спрашиваю его, пока садимся в машину.

— Отстань, — слышу в ответ и еще больше обижаюсь.

Смотрю, как закрываются ворота, и на Басю, который выглядывает в окно, что в гостиной. Собачку я оставила дома, и он выбрал себе наблюдательный пункт, удобно устроившись на низком подоконнике панорамного окна.