— Нянь, ежи! — крикнул он.

— Пс-с… — выругалась, щурясь, та, и достала термос с супом. — Надо поес-сть…

Есть Адаму совершенно расхотелось, хотя недавно сам просил, он приник глазом к оплавленной дырочке, силясь что-то разобрать в сплошных и безжалостных потоках воды. Сверкнуло, загрохотало снова, и он увидел, как Ольга, смешно по-женски задирая ноги, расшвыривает круглые колючие шары, которые тут же уносит шквалами ветра, но слетаются иные и, визжа и огрызаясь, застревают в проволоке и сучьях кустарника.

— Нянь, я выскочу на секунду, да? — спросил Адам, вставая. — Проломят же ограду!

Но противная нянька вцепилась ему в плечо своей холодной ручищей и принудила сесть на помост.

— Они Ольгу изорвут! — сердито крикнул Адди.

— Опас-сно! — неумолимо ответила ня. — Боюс-сь за твою мягкую шкуру.

Одно и то же! Не пущу, боюсь, слабак. Вот будет ему восемнадцать — она ничего больше сказать не сможет! Адам с деланным смирением принял чашку супа, выпил её залпом, чтоб отстала наконец, и снова приник глазом к дырочке в стенке, выжидая коротких вспышек молний, чтобы оценить обстановку. Вода понемногу стекала сквозь эту дырочку, а также сочилась через швы — слишком интенсивно лило.

Ежей на оградке скопилось не меньше десятка. Круглые, встопорщенные, блестящие от воды, они цеплялись колючками за проволоку и друг за друга, издавая гаденький писк своими круглыми, зубатыми, бесконечно жующими ртами. Любую органику поглощали эти твари, катились вместе с грозой, и жрали всё на своем пути, будь то нерасторопная ящерка, труп козы или больной верблюд, неспособный отбиться. Вне грозы они не жили, иногда Адам находил в степи их мертвые сухие каркасы, даже теперь способные уколоть до крови.

Жирный ёж с размаху врезался прямо в Ольгу, чуть не сбил её с ног, попытался вцепиться, но та легко стряхнула его и ёж умчался в порывах ветра. Ольга была в полной целости и справлялась с ежами не хуже верблюда, хоть и неуместно-кукольно двигалась, покачивая бедрами, да сексуально отирала лицо и лысый череп от струй воды. Хвост-антенна продолжал искрить, заряжаясь, и это было красиво, пс-с подери!

С оглушительным треском молния ударила в землю совсем неподалёку, Адам даже подпрыгнул. Он подумал, что разрядом поджарило всё в окружности двадцати метров, да и вглубь наверняка, может даже трещину в земле сделало. Вот бы реально трещину, да в хорошую свалку! Тут бы они с ня разбогатели как цари.

Он глянул на ручные механические часы, подаренные няней ещё в детстве на один из Дней Спасения — апокалипсис продолжался всего десять минут, но и эти минуты показались ему вечностью. Он даже подумал, что если крупный разряд попадёт прямо в палатку — не поможет никакое заземление.

Он слышал, что кочевники, идущие за грозой, ждут, когда оплавленные стены такой трещины остынут, тогда залезают посмотреть, нет ли полостей или входов в древние хранилища. Порой кочевники сбывали отличные артефакты.

— Повезло, что это фронтальная гроза, — вдруг сказала ня. — А не вихревая выс-сотная. Те внезапно налетают, как аис-ст на грешника. Хвала Праматери, вихревое облако заметно, от него можно ус-скакать на верблюде, чтоб не оказатьс-ся в эпицентре. А у нас-с и верблюдов нет…

Адам не сердился за упрёки и придирки, он их просто игнорировал — пусть ворчит, ну и что. Няня была чем-то сродни стихийного явления: ветра или той же грозы. Попробуй развернуть ветер — не сможешь, попробуй дождь остановить — не выйдет. В одной старой книжке человека сбросили с обрыва в реку с напутствием — рассердись на реку! Вот и ня была такой же упрямой, зловредной и постоянной, как подземная река.

Тем временем громыхание удалялось и стихало, ветер перестал трясти палатку, а дождь — хлестать. Гроза прошла. Адам выждал момент, когда ня склонилась над рюкзаком, пряча термос, расстегнул палатку и выскочил вон. Прямиком в лужу. Да здесь теперь повсюду была вода, ещё не выпитая жадными травами!

Гроза умыла Степь, расчесала ветром ковыль, щедро напоила сухую землю, и Степь проснулась в новом, юном виде. Сколько видел глаз, до самого горизонта, расцветали яркие цветы-однодневки. Красные, белые, жёлтые бутоны вытянули свои головки к солнцу и распахнули крохотные чашечки, спеша прожить свою короткую жизнь и увянуть к завтрашнему дню. Среди ковыля вытянулись ярчайшие вьюнки и стебли степного бамбука. Чахлые кусты выбросили нежно-зелёные почки. И только что блеклая Степь превратилась в богатый, роскошно вытканный самой Праматерью ковёр.

— Няня, как красиво! — крикнул Адам. — Ты только глянь!

Но та всё возилась в палатке. Ну и пусть! Он подошёл к Ольге. Та стояла у оградки из сучьев и проволоки, в которой запуталось и накрепко застряло два ежа. Один ещё хватал круглым ртом дождевую воду, но второй уже задохнулся и висел неподвижно, мёртвый, как пучок травы. Весь низ костюма Ольги оказался изорван острыми иглами, но чудесная эко-кожа уцелела. Она указала на колючих монстриков.

— Теоретически это водные животные, мой зайчик, как и рыба, — произнесла таким тоном, словно собиралась использовать небольших, размером с людскую голову грозовых чудищ в сексуальных игрищах.

— Да ладно, какие это рыбы, — усомнился Адди. — Я видел рыбу в Жемчужной копи, даже ел.

— Дыхательный аппарат состоит из жабер вокруг рта, ими и дышат, а также амбулакральными ножками. Малыш, дай, пожалуйста, нож.

Адам с любопытством протянул один из своих ножей. Ольга сноровито вспорола дохлого ежа по окружности и тот распахнулся как диковинный фрукт. Внутри монстр был битком набит оранжевыми длинными ломтями — икрой.

— В принципе, он съедобен.

— Ня, гляди, что у нас есть! — закричал Адам и лично вскрыл второго ежа, оказавшегося, увы, пустым. Второпях дважды укололся до крови этой, как его, амбулакральной ножкой.

Пожрать няня никогда не отказывалась, как и вздремнуть при возможности. Половина ежиной икры ей пришлась на один глоток.

— Жаль, не знала, — сказала затем, — можно больше их было набить…

Адам доедал свою часть сочных, хрустящих, чуть солоноватых ломтей, когда показались перекати-поля.

Огромный бугристый бледно-зелёный шар неторопливо катился по ветру метрах в тридцати от несобранной ещё палатки. Присмотревшись Адам увидел, что перекати-поле состояло из десятка маленьких шариков, слипшихся между собой. Шары выпячивали мясистые толстые листья с крохотными крючками-цеплючками и поглощали воду, в мокром ковыле за ними тянулась длинные осушенные полосы. Всего гигантских шаров было семь. Словно оснащенные собственным навигатором, они преследовали грозовое облако по цветущей мокрой степи. По слухам, были они сочны, сладковаты и богаты витамином, но, увы — являлись чужой собственностью.

Не успел он проводить перекати-поля взглядом, как Степь на горизонте зашевелилась — по ней уже ползло стадо тли. По мере приближения тля всё росла, и вскоре стало видно, что это вовсе не те хилые насекомые, которых держали в хозяйстве осёдлые тлеводы, а огромные сытые твари, пасущиеся на отменной мокрой траве и молодых цветах. Кочевая тля блестела полупрозрачными раздутыми брюшками, над опущенными жующими головами качались длинные зелёные усики. Цветов и юных побегов за ней не оставалось — пожирали. Перебирая острыми лапами, насекомые ползли, все бескрылые, кроме нескольких крупных особей, с обрезанными культями на спине.

А за стадом ехали хозяева сего добра — кочевники. Не только молочная тля, даже верблюды у них были удивительными и особыми: безгорбые, неторопливые тяжеловозы. Верблюды шли за стадом тли, размеренно переступая крепкими ногами, шевелили жвалами, на ходу цепляя траву и воду. Спину каждого венчала пёстрая кибитка, прикреплённая к брюху широкими ремнями. Из крайней торчала подзорная труба — в лучах сверкнуло стёклышко, кто-то изнутри рассматривал путешественников. Адди помахал рукой, однако няня тут же одёрнула его. Втроём они проводили глазами кочевых тлеводов и стали собирать палатку.

— Ес-сли не доберёмс-ся до копи к ночи, придётся ночевать в с-степи.