— Затем, что там Тхул, — пропустив первый её вопрос, ответила ундина. — Может, ты уже достаточно заставила его тосковать по своей новой хозяйке? Да брось, разве тебе твой вождь уже не пожаловался? Его вурм признал тебя.

15 глава

— Твоя мать ведьма и шлюха, — презренно толкнув его в плечо, орк лет шестнадцати плюнул ему в лицо.

Ворлак плотно сомкнул веки, ощущая, как чужая слюна унизительно стекает по его щеке, напоминая ему о его месте и статусе. Злость струилась по его венам. Он едва сдерживал свой порыв припечатать лицо сводного брата об балку позади них. Но сдержался. Не потому, что боялся получить сдачу. Боль его не пугала. Она сопровождала его с тех пор, как он себя помнит, так что он привык. Его останавливал страх другого рода.

— Почему молчишь? — он занёс ногу и силой ударил Ворлака по животу, так что даже ощутил неприятное покалывание в ноге и едва не упал на песок. Но тот даже не дёрнулся, продолжая стоять со скрещенными за спиной руками. Привычная позиция. Иначе он мог бессознательно ответить ему, ударив в ответ. А это всегда плохо кончалось для его матери. Ему ничего не оставалось, кроме как тренировать себя, свою волю.

— Язык проглотил, сероглазый уродец? — не успокаивался тот, тыча ему пальцем в грудь.

Да, Ворлак отличался от других орков. У него были глаза, нос и округлые уши матери. И он гордился этим. Молча. По-другому нельзя было. С тех пор, как отец взял в жёны Бурсум из племени Нокша, чтобы заполучить власть на границе с эльфийским государством, они с матерью потеряли свою значимость. Шаман Хагг и Шадри погибли, защищая их до последнего своего вздоха. У них больше никого не осталось, разве что Марга с Танганом. Но ни один из них не позволял себе в открытую противостоять вождю и его второй жене.

— Утгар! — тонкий голос матери, зовущий его сводного брата по имени, вырвал Ворлака из размышлений. Она приближалась к ним, широко расставляя ноги при ходьбе и переваливаясь с боку на бок. Огромный живот мешал ей нормально передвигаться. — Иди к отцу… он ждёт тебя, — схватив собственного сына за толстое запястье и издав хриплый вдох, проговорила она. Это была ложь, сказанная, чтобы отогнать его от Ворлака. — И не смей… не смей больше вредить моему сыну.

— Иначе что? — усмехнулся орк, наступив вперёд. — Проклянёшь меня? — он знал о проклятии Мелиссенты. Знал, что она не сможет причинить ему боль, причинить боль себе, пока в её чреве ребёнок.

Ворлак, почувствовав опасность, исходящую от сводного брата, дёрнулся вперёд, уперев руку ему в грудь. Их лбы почти столкнулись друг с другом.

— Ещё шаг, и я вырву тебе глотку, — угрожающе прошипел тот. — Хочешь проверить? — добавил он, вопросительно дёрнув бровью.

Из его уст никогда не выходили пустые угрозы или обещания. А они оба знали: в схватке между ними проигравшим останется не Ворлак. Он сильнее, быстрее, умнее каждого орка в стойбище.

— Это ещё не всё, — буркнул Утгар, специально оставив последнее слово за собой.

Он ушёл, но перед этим задел его плечом. Ворлак едва сдержался, чтобы не схватить его за грудки и не вмазать ему по самодовольной роже. Но опять же, сдержался. Утгар бы в этом случае в привычной для себя манере пожаловался бы матери, а та — отцу, а он причинил бы вред сначала Муавии, а потом ему.

— Прости, — положив голову ему между лопаток, мама нежно переплела свои пальцы с его. Этот жест значил для них куда больше, чем кто-то мог представить. Таким образом они утешали друг друга. — Я не смогла… защитить ни одного… своего ребенка. — Сквозь одышку добавила она приглушённым голосом.

Много лет назад она заявила мужу, что не родит ему детей, не позволит его роду продолжить своё существование, но, столкнувшись с этим, всё изменилось. Эти слова были продиктованы ненавистью к нему, но они никак не касались детей. Теперь же её жгла боль утраты. Теряя одного ребенка за другим, она почти потеряла смысл своего существования. У неё остался лишь Ворлак, её первенец. Если его не станет… не станет и её. Он не мог позволить себе ошибиться. Никогда.

— Тебе нельзя выходить из шатра. А если бы эти ублю… животные причинили тебе вред? — вовремя поправившись, спросил он её.

— Они бы этого не сделали, — положив прохладную ладонь на округлившийся живот, хмуро заметила она. — Я вынашиваю ребёнка вождя.

— Уверена, что их беспокоит, чьё дитя ты носишь? — усмехнувшись её наивности, переспросил молодой орк. — Вождь не заметит, даже если тебя заколют перед его носом. — Он перешёл на язык сильф. Так им с матерью всегда было легче общаться.

— Гхаар…

— Да, знаю, он не в себе и не осознаёт, что делает. Но вставить свой чл… всунуть шаманке из соседнего племени — его выбор, и ни ты, ни я не обязаны входить в его положение. Я потерял троих сестёр и четверых братьев за последние двенадцать лет, потому что вторая жена моего отца травит мою мать! — зарычал он, развернувшись к ней лицом.

Она отступила, не из-за страха, а инстинктивно, но этого оказалось достаточно, чтобы выражение лица Ворлака переменилось.

— Я… я не хотел тебя пугать, мама, — глядя на неё сверху вниз, он мягко положил ладони ей на плечи и притянул к себе. Её живот помешал ему плотно прижать мать, как он любил, но он не жаловался.

Муавия, одарив сына самой ласковой улыбкой, сцепила свои маленькие ручки у него за спиной. Она жадно вдыхала любимый, естественный запах сына, смешанный с ароматом раскалённого угля и металла (в последнее время он увлекался ковкой). Чувствовала, что, возможно, это последний раз, когда они вот так обнимаются друг с другом.

— Мама… — выдохнул он, сгорбившись, чтобы уютно зарыться носом в её волосы.

— Я люблю тебя, Ворлак, всегда буду любить, — всхлипнув, призналась Муавия, растворяясь в его руках.

Он вздрогнул, наблюдая, как очертания её тела рассеиваются в воздухе и между пальцев. Страх на мгновение сковал его тело, и он замер. Но уже в следующую секунду тряхнул головой и ухватился за воздух, чтобы поймать её исчезающие черты. Бесполезно. Она исчезла.

— Нет, — испуганно выдохнул он. — Не уходи! — Собственный крик вырвал его из сна, и он в ужасе вскочил с жёсткой постели.

— Полегче, воин, — мягко надавив ему на грудь, фыркнула Шадри. — Иначе снова сляжешь с болезнью.

Ворлак послушно опустился, всё ещё тяжело дыша после потрясённого пробуждения. Её голос был ему знаком. Надавив большим и указательным пальцем на глазницы, он бросил на неё долгий, расфокусированный взгляд. В этом времени служанка матери выглядела значительно моложе, чем в прошлом. Только сейчас, ощущая её тёплые пальцы на лбу, прямо как в детстве, он понял, как соскучился по ней.

— Где я? — задал он максимально тривиальный вопрос, оглядываясь по сторонам. Это место было ему знакомо. Шатёр Кхау. Здесь он в детстве прятался от отца.

— Будто твои расплавленные всмятку мозги что-то сообразят, если я объясню, — отмахнулась она, встав с кровати. — Отдыхай и не думай ни о чём. Вождь велел тебя выхаживать, пока ты не подлечишься до конца.

— Меня не волнует, что тебе велел твой вождь, — стараясь звучать уверенно, хрипловатым голосом ответил ей парень. — Я не подчиняюсь ему. — Он не видел смысла в том, что его отец сначала распоряжается отправить его на трибунал, а потом возвращает обратно и велит лечить.

— Будешь ли ты таким же смелым и уверенным в себе, когда предстанешь перед ним, дитя? — устремив на него проницательный взгляд, с искренним любопытством поинтересовалась орчанка.

Ворлак промолчал. Она была права. Он боялся отца. Боялся того, что тот мог сделать с ним и матерью. Поэтому был покорным, послушным, не перечил ему — вплоть до тех пор, пока его рука не поднималась на мать. Тогда он никогда не сдерживался, забывал о страхе, обо всём на свете. Его мир сужался лишь до одной маленькой точки. Ничто не имело смысла, кроме неё.

— На каком языке ты говорил? — выплеснув холодную воду из кувшина в тазик, она окунула в неё тряпку. — Ты разговаривал во сне, — объяснила орчанка, слегка отжав и приложив её ему на лоб.