Дрожащими пальцами она переместила голову подруги на колени и принялась стирать с её лица кровавые следы, смешанные с мелкими песчинками.

Муавия не помнила, сколько прошло времени: возможно, минута, может, час, но к тому времени, как за горизонтом появились фигуры всадников, скачущих в их сторону на ретивых, быстроногих вурмах, она уже провалилась в темноту — такую приятную и безмятежную, ту, которой ей так долго не хватало. Время от времени сквозь глубокий сон до её слуха доносились несвязные рычания, но вскоре угасали, и она снова оказывалась в безмолвной тишине, ощущая, как её кости и мышцы ужасно ноют от нестерпимой боли, как при каждом вдохе её рёбра трескаются. Она не могла помочь себе унять эту боль, не могла попросить о помощи, даже закричать…

Однажды ей всё же удалось с колоссальным усилием приоткрыть, словно налившиеся свинцом, веки — всего на секунду. Этого оказалось достаточно, чтобы разглядеть смутную фигуру, нависающую над ней и заполняющую всё пространство, доступное её взгляду. Кажется, его массивный профиль был ей знаком, но она не успела толком поразмыслить над этим, как снова, издав сдавленный вдох, провалилась в уже знакомую тихую тьму.

9 глава

Месяц — столько времени его жена провела, не подавая признаков жизни, и если бы не её едва вздымающаяся грудь под грудами одеяла, он поверил бы в то, что она мертва, так и не успев подарить ему ребёнка — наследника, который, судя по пророчеству, обязан был предотвратить НокДар. Его лицо исказилось от гнева, когда Шадри аккуратно приподняла её голову в попытке влить ей в рот немного костяного бульона. Жалкая картина. Героиня, которую ему обещали, оказалась слабой, едва осязаемой человеческой самкой. Он злился на неё, на своих соплеменников, допустивших случившееся, и эта злость со временем лишь усиливалась, потому что вид лежащего на его мехах тела — костей, стянутых мертвецки бледной кожей, — его раздражал и приводил в бешенство. Если бы Гхаар мог, он бы сам задушил её, покончил с её муками, ведь для него она была не больше чем бельмом на глазу, не больше чем раздражающим фактором.

Муа, словно почувствовав его прожигающий взгляд, дёрнулась, закашлявшись, и в следующую секунду содержимое её желудка отправилось обратно в миску, которую держала у её лица Шадри. Это случалось не в первый раз, так что ни орчанка, прислуживающая ему, ни он не придали этому большого значения. Организм Муа отвергал любую пищу и временами даже воду, какой бы очищенной от инородных частиц она ни была. Покачав головой, Гхаар, бросив последний взгляд на её исхудавшее лицо, вернувшее себе привычную безмятежность, вихрем покинул шатёр, вынуждая орков, заметивших его приближающийся силуэт, разбежаться в разные стороны — куда-нибудь подальше, не в зону его видимости, чтобы не попасть ему под горячую руку.

Весь этот месяц в племени Д’арк Барр царила напряжённая атмосфера, вызванная гневом вождя, отражавшимся на каждом в поселении. В их памяти ещё было свежо воспоминание о том, как Гхаар, только вернувшийся из охоты, ловко спрыгнул со своего зверя и спустил с его спины огромную тушу кабана, а за ним — лани и пару куропаток. К нему почти сразу подбежала Шадри, упавшая на колени со слезами на глазах и рассказывающая о нападении на Муа. Она была единственной, кто не побоялся его гнева и первой посвятила его в курс дела, пока к ней не подошёл Гулдан и, взяв её под подмышки, не поднял с земли.

— Наши воины… Из-за бури им едва удалось к ним пройти, — удручённо заявил старый орк, что было лишь частью правды. Зная характер своего племянника, он специально решил не договаривать, растягивая момент истины, пока это было возможно. Как бы сильно он сам в этот момент ни хотел наказать этих паршивцев, их смерть не помогла бы его жене выкарабкаться из лап смерти.

Караульные заметили вражескую колонию ещё до того, как ураган начался, и уже хотели помчаться, чтобы встретить незваных гостей с топорами, но, услышав о том, что жена вождя тоже там, собирает травы, засомневались в своём решении. Если бы не знахарка, отправившаяся встретить, как она думала, вернувшихся девушек у ворот, они бы так и стояли дальше, рассуждая, стоит ли им ей помогать. В пророчество Хагга им верилось с каждым днём всё меньше, как бы сильно они его ни уважали, а в сплетни, что разносил Хрог, — всё больше.

«Эта ведьма околдовала шамана и вождя!» — убеждали они друг друга, пока Муавия и Марга отчаянно боролись за свою жизнь.

Один лишь Танган, охранявший шатёр вождя, тут же бросился их спасать, услышав о приближении к племени вражеской орды. Гхаар всё же прознал про всё и вырезал караульным языки, чтобы они больше не могли вводить в чужие головы сомнительные мысли, а Хрога, из-за которого и разнеслись эти сплетни, лишил статуса старейшины.

Пойманных одичалых Гхаар жёстко покарал и уже сейчас, как и в течение каждого дня этого месяца, мчался к ним, чтобы увидеть их гнилые морды. Он чётко осознавал, что их муки не смягчат его гнев, а наоборот — распалят, но это его совершенно не беспокоило. Добравшись до деревянных столбов посреди стойбища, к которым закололи выживших во время бури орков и троллей, Гхаар встал напротив и до хруста сжал кулаки. Их головы свисали вниз, к подбородку, с висков и рта стекали тёмные струи крови, а собственные клыки, вырванные им, протыкали им левый глаз — как когда-то один из их сородичей проткнул его. Конечности, некогда принадлежавшие им, валялись неподалёку. Гхаар велел с рассветом выпускать зверей из хлева, чтобы они поедали их перед самым носом пленных. И так все эти тридцать лун он поддерживал в них жизнь, мучая их голодом, зноем и дикой жаждой, наслаждаясь мелодией их стонов и мольб о смерти, но чувство удовлетворения так и не наступало. Ему было мало криков, боли и крови — мало мести.

— Прошлым днём мы их напоили, но не стали кормить, — отчитался юный орк, присматривающий за пленными. — Двое троллей и четверо одичавших… они не пережили эту ночь, вождь.

Его плечи напряглись, когда Гхаар бросил на него быстрый взгляд, после чего грубо поддел ногой изувеченное тело одного из троллей, и то неуклюже перевернулось, открывая вид на зияющую дыру в груди, из которой за считаные секунды повылазили несколько скорпионов и полсотни жуков-мертвоедов, напавших на запах мертвечины.

Звуки стридуляции мелких гадов заставили юного орка поморщиться — он не удержался и с тихим шипением почесал ухо. В отличие от него, вождь даже не дёрнулся, рассматривая то, что мало-мальски напоминало тело тролля, с невозмутимым выражением лица, словно перед ним раскинулся не чей-то разлагающийся труп.

— Напомни, каким был мой указ? — нарочито спокойным голосом спросил его вождь.

— Я… — шумно сглотнув, начал было он.

— Не сердись, вождь, — оборвала его знахарка, встав между ним и опасно выпрямившимся Гхааром. — Месяц мы их души в телах насильно удерживали, что уже, дорогой мой, не абы что, а большой срок. Дьявол бы их побрал! Пускай мы бы каждое утро и вечер заталкивали в их глотки жирные куски мяса, смерть должна была забрать их души задолго до этого дня! Сепсис скосит любого — сильного орка, тролля, эльфа или, тьфу тебя, человека. Болезнь не привередлива, в отличие от нас.

Встретив косой взгляд вождя, она поспешно добавила:

— Эльфы так дрянь кличут — ту, что пробирается в кровь и травит её. А чего ты ожидал? Что они к пробуждению твоей жены все до одного плясать для вас станут, без ног и рук, празднуя её выздоровление? Как же, жди! Ты их искромсал, словно лапшу, что едят люди на юге… по ниточкам, — с отвращением подытожила старуха. — Духи, да их гадкая вонь и меня чуть не погубила. Вот, уже всякая дрянь приползла. Гляди, и в шатры заберётся, — невзначай заметила она, надеясь, что вождь прислушается к её словам и избавит племя от этой мерзости. — Да и заразиться можем от этих… — она запнулась. — Чем-то похуже этого дрянного сепсиса.