У неё был такой сосредоточенный взгляд, когда она медленно откусывала горькую на вкус лепёшку, что это не скрылось от зоркого глаза Гхаара. Он, взирая на неё исподлобья, отхлебнул из глиняной чаши тёплый отвар, что разносил приятный аромат по всему шатру, и протянул руку к жене, резко подцепив её подбородок двумя пальцами. Она испуганно вздрогнула, с трудом проглотив еду, которая, расцарапав пищевод, упала в желудок тяжёлым камнем. Прищуренные глаза мужа, отягощённые массивными надбровными дугами и густыми тёмными бровями, придавали ему суровый облик, и от этого взгляда по её спине прошёл холодный озноб, а на лбу выступили мелкие бисеринки липкого пота.
Воздух в комнате ей показался невыносимо тяжёлым, так что она едва не задохнулась, пытаясь втянуть хоть немного кислорода. Её глаза опустились на его большой палец, который болезненно надавил ей на нижнюю губу, вынудив раскрыть рот. Она не сопротивлялась, подчиняясь воле своего мужа из‑за собственной трусости. Опасность, которая исходила от него… Она чувствовала её на физическом уровне, а воспоминания о минувшей ночи лишь усиливали этот эффект.
— Теперь ты моя жена, ведьма, — прорычал он, схватив свободной рукой её трясущееся запястье, а потом поднял его, глазами указывая на её брачную татуировку. Точно такая же была и у него. — Духи сотни лет не заключали магических браков. Это значит, что шаман не соврал, когда говорил, что ты родишь мне сильного сына. — Он изъял из подноса горсть фиников и протянул ей. — Хорошо питайся, чтобы вынести в своём чреве моё семя. Не верти носом, когда Шадри приносит тебе мясо, и не вздумай бунтовать. Твоё тело слабее и меньше, чем у восьмилетнего орка, — скользнув глазами по её нагому телу, яростно добавил он.
Муавия заметила, каким взглядом муж изучал её худощавую фигуру, и его пренебрежение в голосе задело её самолюбие. Она знала, что в его глазах выглядит уродливой, тощей и какой‑то дефектной, так как он, скорее всего, привык к более пышным формам, какими обладали те две орчанки, прилюдно ублажавшие его в день их свадьбы. Но не она заставляла взять его себя в жены. Ей и самой не хотелось в мужья варвара! Девушка уже настроилась на то, чтобы озвучить вслух свои мысли, пускай он и ни черта бы не понял, как он уже втолкнул ей в рот горсть фиников.
— Ешь! — приказал он, слегка почесав обросшую щетину. — Эти плоды помогут тебе зачать и вынести моего сына.
Однажды сильфида уже слышала это «ешь» от мужа. Нетрудно было догадаться, чего он хотел. Его желание затолкать ей в рот всю гадость, которую орки называли едой, вызвало у неё бурю негодования. И этот глаз! Он засверкал от удовлетворения, когда она демонстративно с остервенеем начала жевать сладкий фрукт. Вкус, безусловно, был потрясающим, и появившееся замешательство на её лице от этого осознания позабавило орка.
Его мясистые губы раскрылись, обнажая ряд кривых, желтоватых зубов с двумя выступающими кверху заострёнными клыками. По шатру пронёсся дикий гогот, больше походивший на рычание зверя. Впервые за всё время, которое они провели вместе, он… улыбнулся ей. Нет, больше — засмеялся?! Негодование на её бледном лице тут же заменило «культурное» потрясение. Она слышала, как орки смеялись и веселились вчера вечером, но за всё время Гхаар ни разу не позволил себе даже лёгкой улыбки. Муавия предполагала, что он просто не умеет или не знает, как это делается, но сейчас муж доказал совсем обратное. Лучше бы не стал этого делать. Как он смеет веселиться после того, как растоптал её гордость и лишил чести?! Из её горла вырвался нервный смешок, и она, чувствуя себя чистым посмешищем, сердито сплюнула косточки ему прямо в ладонь, которую он всё ещё держал возле её лица. Смех Гхаара сошёл на нет. Он сжал в руке влажные от её слюны косточки и посмотрел на неё внимательно, без осуждения.
— Колючая ведьма, — фыркнул он, свободной ладонью грубо потрепав её мягкие, спутанные после дикой ночи волосы. А потом придвинул чашу с отваром, из которой медленно поднимался почти прозрачный пар. Он струился вверх волнистыми линиями, излучая умиротворяющий сладковато‑горький аромат.
Этот непривычно заботливый жест ввёл её в ступор, но она быстро пришла в себя, обхватив ледяными ладонями глиняную чашу и приникнув к ней губами, боясь, что иначе муж снова насильно вынудит её это сделать, приложив к этому свои грязные лапы. Он внимательно следил за тем, как она поглощает завтрак, и лишь поэтому она заставляла себя есть жёсткие лепёшки, сладкие финики и пить чуть горьковатый чай до последней капли. К её облегчению, вскоре муж принялся точить свой возлюбленный топор на гладком пустынном камне. Металл звенел, вторя украшениям в его косах, которые сверкали в тусклом свете комнаты словно горящие свечи. Его движения были расслабленными и уверенными. Мышцы под кожей перекатывались при каждом движении. А из-за духоты, висящей в воздухе, его спина покрылась тонким слоем испарины, становясь влажной и блестящей.
Муавия позволила себе расслабленно выдохнуть, когда он отвлёкся на своё оружие. Ей было всё ещё неловко находиться с ним, будучи совсем обнажённой. Это такой стыд! Пусть он ей и был мужем, это ничего не меняло.
— Вождь! — послышался голос Шадри, возвещающий о её приходе. Она, как и просил Гхаар, пришла с знахаркой и её юной ученицей.
Сильфида встрепенулась, обернувшись на источник звука. Она чуть не заплакала от радости, когда здоровая орчанка вошла в шатёр со свисающими на руках какими‑то тряпками. Вслед за ней в помещение проскользнули две незнакомые женщины: одна — пожилая, сгорбившаяся женщина с хмурыми, сдвинувшимися к переносице седыми бровями, а другая — юная девушка лет пятнадцати с длинными чёрными волосами и горящими от страха глазами.
Муавия, испуганно покосившись на мужа, покрылась красным стыдливым румянцем. Если перед Шадри она смогла пересилить стеснение из‑за своей наготы, то в случае двух незнакомых орчанок дела обстояли иначе. К тому же эти женщины были одарены честью убедиться в том, что их вождь на самом деле присвоил себе тело человеческой женщины. А осознание того, что они теперь точно знают, чем она занималась прошлой ночью, убивало её. Гхаар, поймав беспомощный взгляд жены, слегка нахмурился. Её бледное лицо пылало от смущения, а руки сильнее прижали к деликатным частям тела обрывки ткани. Дерзость, которую она проявила, сплюнув ему эти чертовы косточки в руку, пропала без следа. Ей уступил стыд, которому такому неотесанному мужлану было не понять. Она согнулась в маленький комочек, походя на запуганного ягнёнка, ощущая на себе три женских пар глаз.
В тот миг, когда он увидел сгорбленные плечи жены и холодные, презрительные взгляды женщин за её спиной, его разум поглотила ярость. Она показала свою слабость, свой страх. И это — жена вождя орочьего племени Д’арк Барр, известного своей силой и суровым характером далеко за континентами! Его спина напряглась, и в единственном здоровом глазу вспыхнул огонь праведного гнева. Он схватил жену за предплечье и рывком поднял на ноги.
Она едва сдержала вскрик — не хотела выглядеть ещё более жалкой перед орчанками, которые, без сомнения, уважали силу и презирали любое проявление слабости. Сильфида прочла в его взгляде больше, чем могли бы сказать слова. Гхаар был зол на неё, и ясно почему. Естественно, он посчитал, что она позорит его своим капризным поведением. Что же её теперь ждёт?! Неужели он ударит её перед этими женщинами?! Унизит, опозорит, растопчет, словно надоедливого жука! Муавия готовилась к худшему. Она зажмурилась, готовясь к удару, который, скорее всего, станет последним воспоминанием перед тем, как она упадёт в беспамятство. Но ничего не произошло. Загрубелая ладонь мужа опустилась на её выступающие поясничные позвонки и грубо подтолкнула к орчанкам.
— Осмотри мою жену, Кхура, — обратился он к знахарке, бросив на неё цепкий взгляд. — Её тело должно быть крепким и здоровым. Мне нужен сын.
Старуха содрогнулась, физически ощущая исходившую опасность от вождя. Юная орчанка, стоявшая сбоку от неё, словно уменьшилась в размерах под давлением его незримой мощи и влияния, словно между её лопаток опустилась чья-то тяжелая рука и придавила её к самой земле. Вождь был суров, он не прощал ни лжи, ни предательства, ни даже мелкой оплошности. И он не простит пренебрежение с их стороны к этой девчонке. Да, она была рождена белой женщиной, но, став женой вождя, стала частью племени орков. Теперь она — семья. А для орков семья — это жизнь, настоящее и будущее. Если они позволят себе обидеть её, он может их сурово наказать, да так, что они станут умолять о смерти. Кхура, как и её ученица Марга, презирала человеческую девочку, но умереть им хотелось своей смертью, а это значит, что им ни в коем случае нельзя было вредить жене Гхаара.
