Андрей стоит рядом с инструкцией, которая уже напоминает смятый лист после долгих споров.

— Потому что ты пытаешься вставить её вверх ногами.

— Нет.

— Да.

— Нет! — голос Артёма повышается до ноты, которая обещает перерасти в скандал.

Алиса, до этого сосредоточенно сортирующая кисточки на подоконнике, подходит ближе. Она молча забирает деталь из рук брата, рассматривает её секунду, потом переворачивает.

— Я думаю, она должна быть вот так.

Андрей смотрит на неё, потом на Артёма.

— Видишь?

Артём смотрит на сестру с недоверием.

— Это случайно получилось. Тебе просто повезло, мелкая.

— Конечно — конечно, — говорит Алиса с таким видом, будто только что спасла мир и возвращается к кисточкам.

Это не может не веселить. Весь зал сейчас похож на склад строительного хаоса: картонные коробки, банки с краской, инструменты, доски, рулоны плёнки. И среди всего этого — моя семья.

В углу будущего кабинета расстелен большой ковёр. Катя сидит на нём, поджав ноги, и играет с Егором. Сын в свои одиннадцать месяцев уже уверенно пытается покорять мир, и сейчас его цель — деревянный кубик, который он решительно тащит в рот.

— Нет, — Катя мягко, но настойчиво вынимает кубик. — Это не еда.

Егор смотрит на неё с такой глубокой обидой, будто ему только что отказали в самом важном в жизни. Потом снова тянет кубик.

— Господи, — смеётся Катя, — как вы с ним живёте?

— Привыкаешь, — говорю я, наблюдая за этой битвой. — Со временем начинаешь понимать, что съедобное, а что — нет. Но он всё равно проверяет.

Она оглядывается вокруг. Её взгляд скользит по недокрашенным стенам, по горе коробок, по детям, которые носятся с инструментами, по Андрею, который пытается разобраться в чертеже.

— Честно? — вдруг говорит она.

— М?

— Я не думала, что это будет так… по-настоящему.

— В каком смысле?

— В смысле, что вы правда всё сами делаете. Без бригады, без помощников. Я думала, вы наймёте кого-то. Или что это разовая акция. А здесь целый семейный подряд организовался.

— Денег пока в обрез, и так из моего бизнеса вытаскиваем, — признаю́сь я.

— Да я не об этом, — она улыбается, и в её улыбке нет жалости, только что-то тёплое. — Просто давно не видела, чтобы вы с Андреем были такими.

Я понимаю, что она имеет в виду. Мы с ним сейчас не ругаемся. Не молчим, как будто в рот воды набрали, не смотрим сквозь или поверх друг друга. Мы просто делаем дело. Спорим о планировке, обсуждаем материалы, перекидываемся короткими фразами. Как союзники.

Неожиданный звон колокольчика входной двери заставляет поднять голову. От удивления валик выскакивает из руки и смачно приземляется в лоток, обрызгав белой краской и без того грязную меня.

На пороге стоит Клара Павловна.

На ней старое, но аккуратное пальто, в руках — большой пакет. Она выглядит так, будто долго собиралась войти. Стоит на пороге, переминается с ноги на ногу, и в её обычно уверенной фигуре сейчас читается что-то неуверенное, почти детское. Совсем нетипичное для этой женщины.

— Здравствуйте, — говорит она.

В зале сразу становится тихо. Даже Артём перестаёт греметь деталями. Андрей выпрямляется, откладывает инструкцию.

— Привет, мам. А ты чего?

Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Мы не виделись после той истории с опекой и её признания. После того как я выгнала её из нашего дома. Слишком много боли, слишком много слов, которые нельзя вернуть.

Она делает шаг внутрь.

— Я… не помешала?

Катя тихо поднимается с ковра, забирает Егора на руки.

— Я пойду кофе возьму, — шепчет она мне и быстро выходит, оставляя нас одних.

Свекровь стоит посреди зала, оглядываясь вокруг. Её взгляд цепляется окружающую обстановку и детей, которые замерли, наблюдая за ней.

— Это ваш новый проект? — спрашивает она.

— Да, — отвечает Андрей. Голос у него ровный, но я чувствую, как он напряжён.

Она кивает. Молчит. Потом смотрит на меня.

— Элина…

Я молчу. Не потому, что злюсь — злость прошла. Просто не знаю, что сказать.

Она делает ещё один шаг, почти вплотную приблизившись к стремянке, и смотрит снизу вверх. Спускаюсь, так как мне очень неловко так с ней разговаривать.

— Я пришла извиниться.

Клара Павловна ставит пакет на стол. Из него торчат свёртки и доносится запах свежей выпечки — похоже, она принесла еду.

— Я понимаю, что сделала плохо, — говорит она медленно, будто каждое слово приходится вытаскивать из себя с усилием. — Я думала, что делаю правильно. Что если вас немного… припугнуть… вы возьмётесь за детей.

Она смотрит на Андрея, и в её взгляде я вижу то, чего никогда не замечала раньше. Не гордость, не уверенность в своей правоте. Страх. Просто страх.

— Но я не думала, что всё зайдёт так далеко.

Муж молчит. Она опускает глаза.

— Когда Эльвира Марковна сказала, что дело может дойти до суда… я впервые поняла, что натворила.

Я вижу, как у неё дрожат пальцы. Она перебирает край пакета, словно ища опору. И это странное чувство — видеть её такой. Не строгой. Не уверенной. А просто пожилой женщиной, которая боится, что разрушила семью сына. Которая пришла просить прощения и не знает, как это делается.

— Я хотела помочь, — тихо говорит она. — А получилось наоборот. Я пойму, если вы не захотите иметь со мной дел. — Глаза свекрови наполняются слезами, голос дрожит.

— Алиса и Артём почти синхронно бросают свои дела и просто обнимаю бабушку. Следом к ним спускается Полина.

— Мам.

Она поднимает глаза.

— Ты правда думала, что это хорошая идея?

— Нет, — шепчет она. — Я не думала сынок и теперь очень виновата перед вами.

Он смотрит на неё долго. Я вижу, как он перебирает в голове все эти месяцы, все ссоры, все ночи, когда мы не спали, думая о детях. А потом он говорит:

— Ладно. С кем не бывает. — Бурчит муж и присоединяется к общим объятиям.

Осталась только я. Глаза щиплет то ли от едучей краски, то ли от слёз.

— Элина? Ты простишь меня?

— Ладно, — повторяю за мужем, я не могу быстро отпустить, нет. Слишком много боли, чтобы простить так легко. Но что-то другое. Готовность двигаться дальше. — Уже всё случилось. Мы здесь. Дети с нами. Значит, всё будет хорошо.

Осознание того, что та злость, которая жила во мне все эти месяцы, куда-то уходит, накрывает достаточно быстро. Не исчезает совсем, но становится тише. Наверное, потому, что сейчас у нас есть что-то другое. Будущее, которое мы строим своими руками. Новое помещение, новые планы. И эта комната, которая постепенно становится нашим общим делом.

— Хотите помочь? — спрашиваю я.

Она моргает не веря.

— Что?

Я беру валик и пару строительных перчаток.

— Мы красим стены. Нам очень не хватает пара рук

Она смотрит на меня, потом на валик, потом снова на меня. В её глазах — удивление, надежда, страх, что она ослышалась.

— Вы… не сердитесь?

Я делаю глубокий вдох. Сержусь. Конечно, сержусь. Но краска всё равно не докрашена, и мы всё равно семья.

— Сердимся, — честно говорю я.

— Но?

— Но скоро открытие, сроки горят, а стены неидеальные.

Андрей усмехается, и я слышу в этом смехе облегчение.

— И шкаф собрать.

Артём поднимает голову:

— Я почти собрал!

— Почти не считается, — говорит Полина, обратно забираясь на стремянку.

По свекрови видно, как постепенно уходит напряжение с её лица.

— Я… могу подержать лестницу.

— Отлично, — говорю я.

Она осторожно подходит к стремянке, на которой стоит Полина, и берётся за перекладину. Пальцы у неё всё ещё дрожат, но она держит крепко.

Через несколько минут в помещении снова шумно. Артём спорит с Андреем из-за шурупов, утверждая, что «сам знает, куда их крутить». Алиса приносит ещё кисточек, хотя мы уже всё испачкали. Полина командует, как настоящий прораб, указывая, где надо докрасить.