У меня дрожали губы.

— Я, кажется, тоже.

Он прикрыл глаза, коснулся большим пальцем моей нижней губы.

— Ты не представляешь, как сильно мне хотелось это сделать.

— Представляю, — прошептала я.

— Нет. Не представляешь.

Он поцеловал меня снова. Уже иначе. Глубже. Горячее. Так, что весь мир за окнами машины исчез. Осталась только его ладонь у меня на шее, его дыхание, моя собственная слабость и счастье, от которого было почти больно.

Я никогда не целовалась так.

Чтобы всё внутри разом.

Чтобы страшно.

Чтобы сладко.

Чтобы будто по живому.

В какой-то момент он резко отстранился и уткнулся лбом в руль.

— Чёрт.

Я сидела, прижимая пальцы к губам.

— Что?

— Если я ещё хоть минуту останусь рядом так близко, я увезу тебя не домой.

От этих слов по телу прокатилась волна жара.

И, наверное, это отразилось у меня на лице.

Потому что он глухо усмехнулся, даже не глядя.

— Не смотри на меня так.

— Как?

— Как будто ты не против.

Я не смогла ответить.

Это и было ответом.

Он медленно повернулся ко мне. Взгляд — тёмный, тяжёлый, почти голодный.

— Ева.

— Да?

— Ты даже не представляешь, насколько опасно сейчас звучит это “да”.

Я закусила губу.

И он тут же посмотрел на неё так, что у меня низ живота свело сладкой судорогой.

Господи.

Что он со мной делает.

— Отвези меня домой, — сказала я дрожащим голосом.

Он кивнул сразу.

Не споря.

Не продавливая.

И именно это окончательно добило.

Потому что мужчина, который умеет остановиться на краю, опаснее вдвойне.

На следующее утро я проснулась с ощущением, что у меня температура.

Щёки горели. Губы помнили. Тело жило отдельно от головы — слишком чуткое, слишком чувствительное, будто одна ночь сделала меня другой.

Я лежала под одеялом и смотрела в потолок, пытаясь понять, что теперь делать.

Ответа не было.

Только одно ясное знание: я не смогу прийти в офис и сделать вид, что между нами ничего не произошло.

Потому что произошло всё.

Даже если это был всего лишь поцелуй.

В офис я всё равно пришла.

Поздно было бы бежать теперь.

Вика встретила меня на входе и сразу сузила глаза.

— Так.

— Что “так”?

— Так выглядит женщина, которую ночью целовали.

Я чуть не уронила пропуск.

— Ты невозможна.

— Я гениальна, — довольно сказала она. — Значит, всё-таки да?

— Вика!

— Ладно-ладно. Молчу. Но предупреждаю: у тебя лицо как у человека, который одновременно счастлив и хочет умереть.

— Очень поддерживающе.

— Я стараюсь.

Я почти бегом дошла до стола, села, открыла ноутбук и уткнулась в экран, хотя буквы расплывались. Сердце стучало так, словно вот-вот разорвёт рубашку изнутри.

Он появился только через сорок минут.

И всё это время я жила в ожидании звука его шагов.

Когда Артём вошёл в отдел, я почувствовала это раньше, чем увидела. Подняла голову — и встретилась с ним взглядом.

Тьма.

Огонь.

Ночь в машине.

Всё вспыхнуло заново за одну секунду.

Но внешне он был абсолютно спокоен.

— Доброе утро, — сказал всем сразу.

— Доброе, — откликнулись сотрудники.

Мне показалось, что мой голос вообще не прозвучал.

Он прошёл мимо. Остановился у стола начальника группы. Начал обсуждать рабочие вопросы. Ни одного лишнего взгляда. Ни одного намёка. Ни одной трещины в безупречном самообладании.

Я почувствовала укол.

Значит, вот так?

Серьёзно?

Ночью — будто весь мир рухнул.

Утром — просто “доброе утро”?

Я злилась на себя за эту обиду. По сути, он делает правильно. Очень правильно. Именно так и надо. Но сердце — вещь тупая. Оно не знает про “надо”. Ему подавай подтверждение, тепло, ещё один взгляд, хотя бы намёк, что вчера не приснилось.

Только ближе к обеду мне пришло сообщение с незнакомого номера:

“Не злись. Я едва держусь.”

Я уставилась в экран.

Потом медленно вдохнула.

Выдохнула.

И написала:

“Откуда у вас мой номер?”

Ответ пришёл мгновенно.

“Я страшный человек с большими возможностями.”

Я не сдержала улыбку.

И тут же новое сообщение:

“Посмотри направо.”

Я подняла глаза.

Он стоял в противоположном конце отдела, разговаривая с кем-то из сметчиков. Лицо спокойное. Деловое. Но в этот самый момент едва заметно, почти невидимо улыбнулся.

Только мне.

У меня задрожали пальцы.

Я быстро опустила взгляд в телефон.

“Это нечестно.”

“Что именно?”

“Так на меня действовать.”

Пауза.

И потом:

“На себя я действую ещё хуже.”

Господи.

Как жить после таких фраз?

Вечером он не стал делать вид, будто всё случайно. Просто написал:

“Жду внизу в 19:30. Если не захочешь — не поедем.”

Я десять минут смотрела на сообщение.

Пятнадцать минут убеждала себя, что не пойду.

Потом всё равно в 19:28 стояла у лифта.

Он уже ждал.

Без пальто. В одной рубашке и жилете. Руки в карманах. Лицо такое сосредоточенное, будто он пришёл не за женщиной, а на переговоры, от которых зависит жизнь.

Когда двери лифта открылись, он шагнул ко мне почти сразу.

— Привет.

— Привет.

— Ты пришла.

— Как видишь.

Он смотрел так, что у меня подкашивались ноги.

— У меня был план быть сдержанным, — сказал он.

— И как?

— Умер в ту секунду, когда я тебя увидел.

Я нервно рассмеялась, оглянулась по сторонам.

— Нас могут увидеть.

— Могут.

— И тебя это не смущает?

— Очень.

— Тогда почему ты так спокоен?

Он медленно склонился ближе.

— Потому что если я сейчас покажу тебе, насколько я не спокоен, ты уже никуда не уйдёшь.

У меня пересохло во рту.

— Это угроза?

— Обещание.

Он всё-таки надел пальто, взял меня за локоть — не интимно, не слишком явно, но так, чтобы я точно чувствовала: я рядом с ним. Мы вышли на улицу, сели в машину.

— Куда едем? — спросила я.

— Есть. Говорить. Дышать. Выбирать порядок сама.

— А четвёртый пункт?

— Какой?

— Тот, о котором ты молчишь.

Он посмотрел на меня так, что меня бросило в жар.

— Его я озвучу, когда ты сама захочешь услышать.

Это был самый нечестный, самый взрослый и самый бережный соблазн одновременно.

Я отвернулась к окну, потому что ещё чуть-чуть — и сама скажу: озвучивай.

Мы снова оказались не в дорогом ресторане, а в тихом месте, где можно было говорить не повышая голоса. Кажется, у него вообще был дар выбирать пространства так, чтобы в них не хотелось играть роль.

Мы сели в дальнем углу. На столе горела маленькая лампа. Снаружи шёл дождь. И всё было так спокойно, что становилось ещё тревожнее.

Потому что внутри у меня спокойствия не было ни капли.

— Скажи честно, — начал он, когда официант ушёл, — ты жалеешь?

Я знала, о чём он.

О поцелуе.

О нас.

О том шаге, после которого уже нельзя притворяться.

— Нет, — ответила я сразу.

Слишком быстро. Слишком честно.

У него дрогнули губы.

— Хорошо.

— А ты?

— Если бы жалел, не сидел бы сейчас здесь.

Я провела пальцем по краю бокала с водой.

— Тогда почему мне всё время кажется, что ты готов в любую секунду отойти?

Он не ответил сразу.

Подобрал слова.

— Потому что я действительно готов. Если увижу, что тебе страшно настолько, что ты потом себя за это возненавидишь.

Я медленно подняла на него глаза.

— А если я не возненавижу?

— Тогда я перестану быть хорошим человеком.

— А ты сейчас хороший?

Он усмехнулся. Устало. Почти горько.

— Уже не уверен.

Меня пронзило нежностью. Такой неожиданной, что я испугалась её сильнее, чем страсти. Потому что влечение к мужчине можно пережить. А вот желание защитить его от самого себя — это уже почти любовь.