Это было редкостью.

И угрозой.

Я поставила чайник. Он снял пальто. Мы сидели за столом, как когда-то давно, только теперь между нами было гораздо больше, чем тогда: брак, война, сын, предательство, любовь, которую никто не отменял.

— Ты похудела, — сказал он вдруг.

— Спасибо, это лучший комплимент кормящей женщине.

— Я не про это.

— Я знаю.

Он молчал. Я тоже.

Потом он спросил:

— Ты счастлива?

Вопрос был таким неожиданным, что я даже не сразу поняла смысл.

— В каком смысле?

— В общем.

Я посмотрела на него долго.

— Я люблю сына.

— Я не про сына.

— Тогда не знаю.

Он опустил взгляд в чашку.

— А со мной ты была счастлива?

У меня что-то дёрнулось в груди.

— Да.

— А потом?

— Потом тоже. Пока не стало больно.

Он кивнул, будто это и так знал.

Потом сказал очень тихо:

— Я до сих пор прихожу домой и иногда думаю, что ты просто в ванной, а Мирон у тебя на руках. И что ещё можно открыть дверь в правильную жизнь.

У меня задрожали пальцы на кружке.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я не железная.

Он поднял на меня глаза.

И в эту секунду я увидела весь масштаб его голода.

Не сексуального даже.

Человеческого.

По мне.

По семье.

По тому, чего у нас могло бы быть.

— Я каждый день думаю, как это могло бы быть, — прошептал он.

Я сглотнула.

— И я.

Тишина стала живой.

Опасной.

Он встал первым.

Подошёл.

Остановился рядом.

Так близко, что я почувствовала тепло его тела, знакомый запах и то, как предательски у меня слабеют колени.

— Ева.

— Не надо.

— Я ничего не делаю.

— Уже делаешь.

Он медленно наклонился.

Не касаясь.

Просто оказался слишком близко.

— Я всё ещё люблю тебя, — сказал он мне в губы.

У меня потемнело в глазах.

— Артём…

— И, кажется, всегда буду.

Я должна была отвернуться.

Оттолкнуть.

Напомнить про суд, про боль, про Леру, про всё.

Но вместо этого только закрыла глаза.

И он меня поцеловал.

Это был не поцелуй примирения.

Не “давай начнём заново”.

Не красивая точка в длинной драме.

Это был срыв.

Чистый, взрослый, страшный срыв двух людей, которые слишком долго держали руки по швам, пока между ними полыхал открытый огонь.

Он поцеловал меня медленно.

Как будто и сам не верил, что наконец позволил себе это.

А я замерла только на одну секунду.

Потом ответила.

Господи.

Как я ответила.

Всем телом.

Всем голодом.

Всем тем, что копилось месяцами.

Моя кружка звякнула о стол. Его ладонь легла на мой затылок — знакомо, властно, осторожно и всё равно до дрожи. Я схватилась за его свитер так сильно, что, наверное, растянула ткань.

Это было безумие.

Неправильно.

Горько.

Сладко.

И так по-живому, что у меня подогнулись ноги.

Он поймал меня за талию, прижал к себе крепче и тихо выдохнул мне в рот что-то похожее на проклятие.

— Чёрт… Ева…

Я сама не понимала, плачу или задыхаюсь.

Потому что в этом поцелуе было всё: наш брак, наш развод, мой страх, его голод, сын, суд, Лера, колики, ночи, в которые я думала о нём, и месяцы, когда он жил без меня.

Когда он отстранился, мы оба дышали так, будто только что выбежали из пожара.

Я посмотрела на него.

На его губы.

На потемневшие глаза.

На мужчину, которого я никогда не переставала любить.

И именно это вернуло меня в ужас.

— Нет, — выдохнула я.

Он не понял сразу.

— Что?

— Нет. Нет. Нет!

Я оттолкнула его так резко, что он действительно сделал шаг назад.

— Ева…

— Ты не имеешь права! — почти выкрикнула я, хотя шёпотом вышло ещё страшнее. — Не имеешь! Не после всего этого!

— Ты ответила мне.

— Это ничего не значит!

Он смотрел прямо. Очень прямо.

— Не ври хотя бы сейчас.

Я затрясла головой.

— Это ошибка.

— Может быть. Но обоюдная.

— Нет. Нет. Это просто… — у меня срывался голос. — Это просто память тела. Понимаешь? Просто привычка. Просто слабость. Просто…

— Просто любовь.

— Не смей.

— Почему? Ты сама знаешь, что это она.

— Даже если так — этого недостаточно!

Я уже почти плакала.

И ненавидела себя за это.

Он провёл ладонью по лицу.

— Хорошо. Допустим. Недостаточно. Тогда скажи, чего достаточно. Я сделаю.

У меня закружилась голова.

— Ничего ты не сделаешь!

— Почему?

— Потому что нельзя починить нас одним усилием! Потому что я не верю, что рядом с тобой снова смогу дышать, не ожидая удара! Потому что я боюсь опять раствориться в тебе, а потом снова собирать себя по кускам! Потому что у нас теперь сын, и я не имею права снова рисковать им ради своей любви к тебе!

Последние слова вылетели почти криком.

И всё.

Тишина.

Он стоял передо мной очень неподвижно.

Слишком неподвижно.

Потом сказал глухо:

— То есть ты любишь меня, хочешь меня, целуешь меня — и всё равно выбираешь жить так, будто между нами гроб.

Я закрыла глаза.

— Да.

Он усмехнулся.

Тихо.

Страшно.

— Жестоко.

— Честно.

— Нет, Ева. Это не честно. Это пытка.

Он надел пальто с резкими, злыми движениями.

Я стояла, прижав ладони к столу, чтобы не рухнуть.

У двери он обернулся.

— Больше такого не будет.

У меня кольнуло сердце.

— Что именно?

Он посмотрел так, что у меня снова всё обмерло.

— Моей слабости к тебе.

И ушёл.

А я сползла по шкафу на пол и впервые за долгое время разрыдалась так, будто в груди что-то реально умирает.

Он не приехал на следующую встречу с сыном.

Прислал няню с запиской и подарком — новым развивающим ковриком. Сухо. Дистанционно. Без голоса. Без взгляда. Без угроз. Без попытки что-то обсудить.

У меня внутри сразу образовалась пустота.

Вот и всё.

Ты же сама этого хотела, Ева.

Чтобы не было этой опасной близости.

Чтобы он не входил в дом как человек, от которого сердце делает предательский кувырок.

Чтобы не смотрел так, будто между нами ещё что-то возможно.

Получай.

Ровное, законное, выверенное расстояние.

И почему же тогда от него так больно?

На вторую встречу он тоже не приехал. Только перевёл деньги на счёт ребёнка и коротко написал:

“Буду в субботу по графику.”

В субботу пришёл.

Сухой.

Собранный.

Почти официальный.

Поздоровался.

Взял Мирона на руки.

Спросил о режиме, сне, стуле, новой сыпи на щеке.

И всё.

Ни одного лишнего взгляда.

Ни одного намёка.

Ни одного касания, кроме тех, что касались сына.

Я сидела напротив и чувствовала, как у меня внутри что-то медленно скребёт по рёбрам.

Вот она.

Та самая его “слабость”, которую он решил больше не показывать.

И, возможно, именно тогда я поняла одну страшную вещь: пока он любил меня открыто, мне было больно. Но когда он начал прятать эту любовь, стало ещё больнее.

Потому что в ней было всё, что ещё соединяло нас как мужчину и женщину.

А без неё оставался только протокол.

На третий такой визит я не выдержала.

— Ты можешь перестать вести себя так, будто пришёл не к сыну, а в банк? — спросила я резко, когда он в очередной раз сухо кивнул вместо нормального ответа.

Он поднял на меня глаза.

Холодные. Уставшие. Закрытые.

— А как мне себя вести?

— Не знаю. По-человечески.

— Это после того, как ты назвала мою любовь опасной для ребёнка?

У меня перехватило дыхание.

— Я не это имела в виду.

— Нет? А что тогда?

Я открыла рот — и закрыла.

Потому что правда была сложнее любой формулировки.