Он не взял меня сразу в спальню.

Почему-то именно это я запомнила особенно остро.

Не потому, что боялся. Не потому, что не хотел. Как раз хотел он так, что это чувствовалось в каждом вдохе, в каждой напряжённой мышце, в каждом взгляде, от которого у меня темнело внизу живота. Но он не спешил.

Словно понимал: для меня важно не просто случиться, а быть принятой в это медленно, с уважением, с вниманием, с тем самым ощущением, что меня не берут — меня выбирают.

Мы целовались в гостиной. У окна. У дивана. У стены. Как два человека, которые слишком долго обходили друг друга по кругу и наконец перестали притворяться.

Он целовал меня так, будто пробовал на вкус каждый мой вздох.

Так, будто моя кожа для него была не телом, а откровением.

Когда его пальцы скользнули под край пиджака, я вздрогнула.

Не от страха.

От того, как сильно всё тело уже ждало его.

— Замёрзла? — шепнул он, прижавшись губами к моей щеке.

— Нет.

— Тогда почему дрожишь?

Я приоткрыла глаза и увидела, что он улыбается. Не насмешливо. Скорее слишком нежно, почти невыносимо нежно.

— Потому что ты задаёшь слишком много вопросов.

— Я хочу знать, где ты сейчас.

— В смысле?

— В себе. В этом. Во мне.

От такого голоса у меня внутри всё становилось мягким и беспомощным.

— Я здесь, — сказала я честно. — Полностью.

Он закрыл глаза на секунду, будто это признание ударило и по нему.

А потом тихо выдохнул:

— Тогда идём.

Спальня была такой же, как вся квартира: спокойной, строгой, огромной. Тёмное изголовье, светлое бельё, мягкий рассеянный свет. Я остановилась у двери. Не потому что передумала. Потому что в этот момент ко мне всей тяжестью пришло осознание.

Сейчас.

Правда сейчас.

Он подошёл сзади и осторожно убрал волосы с моей шеи.

— Посмотри на меня.

Я обернулась.

В его лице не было ни тени игры. Только сосредоточенность и что-то ещё — почти трепет, от которого у меня сжалось сердце.

— Ты уверена?

— Да.

— Совсем?

— Да, Артём.

Он на мгновение прикрыл глаза, словно ему физически тяжело было слышать своё имя в моём рту вот так.

— Ты понимаешь, что после этой ночи я уже не смогу к тебе относиться легко?

— А ты сейчас относишься легко?

— Нет.

— Тогда какая разница?

Он тихо усмехнулся. Почти с болью.

— Умная девочка.

— Я не девочка.

— Вот именно в этом и проблема.

Он поцеловал меня снова — уже в спальне, уже медленнее, уже как будто окончательно приняв решение не останавливаться. Пиджак соскользнул с моих плеч. Потом свитер. Его ладони были везде — на талии, на спине, на лице, в волосах. Но нигде не было спешки. Он будто изучал меня, как изучают то, что страшно спугнуть и невозможно отпустить.

Я дрожала, когда он расстёгивал пуговицы моей рубашки.

— Смотри на меня, — сказал он хрипло, когда я попыталась спрятать лицо.

— Мне неловко.

— Почему?

— Потому что ты слишком… смотришь.

— А я хочу смотреть. На тебя. Не мимо. Не потом. Сейчас.

У меня перехватило дыхание.

Я никогда не чувствовала себя настолько раздетой ещё до того, как на мне исчезла последняя ткань.

Он стянул рубашку, провёл ладонями по плечам вниз. Остановился на талии. Просто держал.

И от этого простого удерживания колени подгибались сильнее, чем от любого напора.

— Красивая, — сказал он тихо, словно самому себе.

Я зажмурилась.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я поверю.

Он склонился и поцеловал меня в ключицу.

— А я хочу, чтобы ты поверила.

Кажется, именно в этот момент я окончательно перестала держаться.

Потому что страсть — это одно.

А вот когда рядом с ней появляется нежность, против неё почти невозможно выстоять.

Ночь была длинной.

Тёплой.

Сумасшедшей.

Он был внимателен до боли, до стыда, до слёз. Он ловил каждую мою реакцию, каждое сжатие пальцев, каждый вдох, словно от этого зависело не меньше, чем всё. И я никогда прежде не знала, что можно чувствовать себя одновременно такой беззащитной и такой сильной.

Когда под утро я лежала у него на груди, слушая, как медленно успокаивается его сердце, мне вдруг стало страшно.

Не за ночь.

За завтра.

За то, как я теперь буду без него.

Я проснулась первой.

Небо за окном уже светлело, город внизу начинал шуметь, а я лежала, не шевелясь, и смотрела на мужчину, который спал рядом.

У Артёма во сне лицо было моложе. Мягче. Исчезала эта вечная собранность, жёсткость в линии рта, напряжение между бровями. Оставался просто красивый мужчина с тёмными ресницами и ладонью, тяжело лежащей у меня на талии.

Мой мужчина.

Эта мысль обожгла.

Слишком рано. Слишком громко. Но я всё равно подумала именно так.

Я осторожно провела взглядом по его плечу, шее, лицу и вдруг ощутила такую волну нежности, что стало трудно дышать. Хотелось коснуться. Разбудить поцелуем. Прижаться крепче. Спросить, что теперь будет с нами. Сказать глупое, ужасное, прекрасное: я, кажется, уже не умею спокойно.

Но я не успела.

Он открыл глаза.

Без рывка. Без дезориентации. Просто вдруг посмотрел на меня — сразу осознанно, сразу глубоко, сразу так, что у меня вспыхнули щёки.

— Доброе утро, — хрипло сказал он.

— Доброе.

— Ты давно не спишь?

— Не очень.

Он медленно провёл ладонью по моей спине, от чего я непроизвольно вздрогнула.

— Ты сейчас такая красивая, что я начинаю ненавидеть утро как слабое препятствие.

Я тихо рассмеялась и спрятала лицо у него на груди.

— Не говори такие вещи.

— Почему?

— Потому что я не умею на них спокойно реагировать.

— А я не хочу, чтобы ты реагировала спокойно.

Он приподнял моё лицо за подбородок и поцеловал. Совсем не так, как ночью. Иначе. Мягче. Ленивее. Но именно этот утренний поцелуй почему-то оказался ещё опаснее. В нём было не только желание.

В нём была привычка, которой у нас ещё не было — и которая уже рождалась.

— Останься сегодня, — сказал он мне в губы.

Сердце сжалось.

— Мне на пары.

— Прогуляй.

— Я хорошая девочка.

— Уже нет.

Я шлёпнула его по плечу, и он тихо засмеялся.

Господи.

Он смеётся со мной в постели.

Я обречена.

Но уйти всё равно пришлось. Университет, практика, реальная жизнь не отменялись. Я одевалась у него в спальне, чувствуя спиной его взгляд.

— Ты специально это делаешь? — спросила я, пытаясь застегнуть блузку дрожащими пальцами.

— Что именно?

— Смотришь так, будто я опять сейчас всё с себя сниму.

Он медленно поднялся с кровати. Без стыда, без суеты, во всей своей мужской, спокойной, опасной красоте подошёл ко мне и сам застегнул одну из пуговиц на моей блузке.

Потом вторую.

— А ты не снимешь?

— Артём!

Он улыбнулся одними глазами.

— Всё, молчу.

Но не отошёл.

Остался стоять вплотную, ладонями на моей талии.

— Я заеду за тобой вечером.

Это прозвучало так просто, будто так было всегда.

— А если у меня планы?

— Я подожду.

— А если очень важные?

— Тогда подожду дольше.

Я смотрела на него и чувствовала, как меня затапливает счастье. Глупое. Чрезмерное. Девчоночье. То самое, над которым обычно посмеиваются взрослые и опытные женщины.

Мне было всё равно.

Я была любима этим мужчиной.

Или как минимум очень сильно нужна.

В тот день между парами я летала. И да, именно так это ощущалось. Не шла, не бежала, не жила — летала. Даже старые стены университета казались менее унылыми, преподаватели — менее занудными, одногруппницы — менее уставшими.

Саша, моя ближайшая подруга, утащила меня в столовую и, глядя на моё лицо, сразу прищурилась.