Он не знает.

Он просто проницателен.

— Вы пришли меня допрашивать? — спросила я ледяно.

— Я пришёл понять, не совершаете ли вы оба ошибку, о которой будете жалеть всю жизнь.

— Уже совершаем.

— Тогда остановитесь.

Я горько усмехнулась.

— Вы так говорите, будто у жизни есть кнопка “назад”.

Он вдруг подался вперёд.

— Скажите честно. У вас кто-то появился?

Я так резко подняла глаза, что едва не выдала себя.

— Нет.

— Тогда что удерживает вас от разговора с ним?

Мой сын.

Мой страх.

Моя гордость.

Моё знание о том, каким он становится, когда считает что-то своим.

Я медленно выдохнула.

— То, что любовь не всегда делает безопасно.

Он долго молчал.

А потом сказал очень тихо:

— Жаль, что вы узнали это о моём сыне раньше, чем он сам.

Эта фраза ударила неожиданно сильно.

Потому что в ней была не защита сына.

Не нападение на меня.

А горькая правда старшего мужчины, который слишком хорошо знает, какой ценой иногда даётся сила.

Когда мы вышли из кафе, он вдруг задержал взгляд на моём животе. Всего на секунду. Не дольше. Но у меня всё похолодело.

Нет.

Он не мог заметить.

Или мог?

— Берегите себя, Ева, — сказал он спокойно.

Я кивнула и ушла, чувствуя, как по позвоночнику катится ледяной пот.

После встречи с его отцом я почти не спала.

Мне всё время казалось, что он догадался. Что секунды его взгляда на мой живот хватило, чтобы сложить два и два. Что теперь Артём узнает. Что дверь в мою хрупкую, выстроенную по кусочкам жизнь вот-вот распахнётся с грохотом.

Но дни шли, и ничего не происходило.

Ни звонка.

Ни визита.

Ни внезапной атаки из прошлого.

Зато шевеления Мирона стали отчётливее.

Теперь он не просто “скользил”. Он толкался. Особенно по вечерам, когда я ложилась на бок и наконец переставала носиться. Иногда так резко, что я невольно ойкала. Иногда мягко, словно водил ладошкой изнутри по моему животу.

Я разговаривала с ним.

Тихо.

Глупо.

Невозможно нежно.

— Ты мой храбрый, да?

— Не пинай маму в мочевой пузырь, пожалуйста.

— Ещё чуть-чуть, маленький. Мы справимся.

— Только расти здоровым. Всё остальное я вынесу.

Беременность вообще странно меняла приоритеты. Вещи, из-за которых раньше я могла ночами реветь, теперь казались вторичными рядом с тем, как ровно ли бьётся его сердце, не тянет ли живот, не слишком ли я устала, не навредил ли мне очередной приступ стресса.

Мир сузился.

Но в этой узости была какая-то пронзительная ясность.

В декабре я сильно простыла. Ничего критичного, но температура поднялась до тридцати семи с хвостом, нос не дышал, ломило всё тело, а я при любом чихе впадала в панику, будто простуда сейчас немедленно доберётся до ребёнка. Мама поила меня морсом, укутывала, ругалась, что я мало ем, а Саша приволокла целую сумку “разрешённых беременным радостей”, от ромашки до смешных тёплых носков с медведями.

И именно в этот период снова появился Артём.

Не лично.

Через курьера.

Мне привезли коробку с фруктами, лекарствами, увлажнителем воздуха для спальни и запиской его почерком:

“Мне сказали, ты заболела. Береги себя. Пожалуйста.”

У меня задрожали руки.

Он всё ещё знает, когда мне плохо.

Он всё ещё может влезть в мою жизнь даже через расстояние.

Я долго сидела над этой запиской.

Потом разорвала её на мелкие кусочки.

А потом расплакалась, собирая обрывки обратно из мусорного ведра, потому что не смогла до конца выкинуть его слова.

Какой позор.

Какое унижение — любить человека даже там, где давно решила от него спасаться.

Ночью, лёжа в горячке, я вдруг представила, что было бы, скажи я ему сейчас правду.

Он бы приехал.

Срочно. Немедленно. Без спроса. Забрал бы меня в лучшую клинику. Поднял бы на уши врачей. Купил бы всё. Контролировал бы всё. Любил бы по-своему — сильно, душно, тотально.

И, может быть, мне стало бы легче физически.

Но я снова перестала бы принадлежать себе.

С этой мыслью я уснула.

А утром поняла, что всё-таки начинаю ненавидеть выбор, который сама же и сделала.

Новый год мы встречали тихо.

Без шума.

Без компаний.

Мама настояла на салатах, Саша приволокла безалкогольное шампанское, я сидела в мягком платье цвета молока и гладила большой уже живот, на который Мирон отвечал особенно активными толчками, будто тоже чувствовал общее возбуждение праздника.

— У тебя сын будет тусовщик, — заявила Саша, приложив ладонь к моему животу и получив ощутимый пинок. — Ого! Это за что?!

— За фамильярность, — фыркнула я.

Мама улыбалась, глядя на нас.

И где-то под этой домашней, почти уютной картинкой жила моя постоянная боль: должно было быть иначе. Должен был быть он. Должен был стоять рядом, спорить про ёлку, есть оливье, целовать мой живот и, возможно, впервые в жизни по-настоящему учиться быть мягким.

Но его не было.

И это было моим выбором.

В двенадцать, пока по телевизору что-то говорили нарядные люди в студии, я поймала себя на том, что всё равно думаю о нём.

Где он сейчас?

Один?

С кем-то?

Пьёт?

Работает?

Вспоминает ли меня?

И самое мерзкое — я всё ещё хотела, чтобы вспоминал.

После полуночи, когда мама уже ушла спать, а Саша поехала к своим, я осталась одна в гостиной с гирляндами, тихой музыкой и животом, в котором мой сын явно решил устроить вечеринку.

Телефон загорелся.

Сообщение.

От Артёма.

“С Новым годом, жена.”

Я уставилась в экран.

Жена.

Боже.

Даже сейчас.

Даже после суда.

Даже после месяцев разлуки.

У меня мгновенно выступили слёзы.

Я не должна была отвечать.

Не должна.

Но беременные женщины, одинокие в новогоднюю ночь, редко принимают самые мудрые решения.

Я написала:

“Я больше не жена.”

Ответ пришёл почти сразу:

“Для бумаги — нет. Для меня — да.”

Я прижала телефон к груди и закрыла глаза.

Мирон толкнулся так резко, что я охнула.

— Да знаю я, — прошептала животу. — Знаю.

Я выключила телефон.

Потому что если бы продолжила, начала бы тонуть.

Но всю ночь мне снился он.

Как подходит сзади, кладёт ладонь на мой живот и шепчет:

— Сын?

Я проснулась в слезах.

В январе всё почти рухнуло.

На тридцать первой неделе у меня поднялось давление.

Сначала просто шумело в ушах. Потом поплыли мушки перед глазами. Ноги отекли так, что я едва влезла в сапоги, а к вечеру голова болела уже так, будто кто-то закручивал внутри черепа металлический обруч.

Мама испугалась первой.

— Мы едем в больницу.

— Подожди, может, просто устала…

— Никаких “устала”. Вставай.

В приёмном меня осмотрели быстро, оставили на сутки под наблюдением, а потом ещё на двое. Врачи говорили спокойно, но я всё равно слышала под их словами главное: риск. Контроль. Не нервничать. Следить. Беречься.

Не нервничать.

Ха.

Лежать в палате было невыносимо. Белые стены, чужие вздохи, бесконечные шаги в коридоре и время, которое тянется медленнее боли. Я старалась читать, смотреть сериалы, переписываться с Сашей, но всё равно каждую ночь лежала с ладонью на животе и считала шевеления.

— Ты только не спеши, — шептала я Мирону. — Слышишь? Ещё рано. Побудь со мной внутри. Пожалуйста.

На третий день ко мне пришла мама с домашней едой и странным лицом.

— Что?

Она поставила контейнеры на тумбочку, помолчала и только потом сказала:

— Внизу Артём.

Мне показалось, что у меня остановилось сердце.

— Что?

— Он как-то узнал, что ты здесь.