Подошла к двери.

Открыла.

Артём стоял один.

Без охраны.

Без отца.

Без юристов.

Только он.

И от этого стало ещё страшнее.

Он выглядел так, будто не спал двое суток. Лицо осунулось, глаза потемнели, в углах рта залегли жёсткие складки. Но при этом он был собран по-своему — как человек, который держит внутри землетрясение голыми руками.

Взгляд скользнул по моему лицу, потом за спину, вглубь квартиры.

Он уже точно знал, что сын здесь.

— Можно войти? — спросил он.

Я ответила раньше, чем успела подумать:

— Нет.

У него дрогнуло веко.

— Ева.

— Нет.

И в этот момент рядом появилась адвокат.

— Добрый вечер, Артём Игоревич. Думаю, разговор действительно лучше вести спокойно.

Он перевёл взгляд на неё. На секунду. Потом снова на меня.

— Ты подготовилась.

— А ты удивлён?

— Нет.

Голос у него был такой низкий и хриплый, что у меня опять подогнулись колени.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда здесь. На пороге. Без проблем.

Мама встала чуть позади меня. Саша — у стены в коридоре. Наверное, со стороны это выглядело почти смешно: я и мой маленький отряд женщин против одного мужчины.

Но этот мужчина стоил целой армии.

— Почему? — спросил он.

Всего одно слово.

Именно так. Без крика. Без длинных вступлений.

И именно поэтому оно ударило так сильно.

— Ты о чём? — спросила я, хотя прекрасно понимала.

Он шагнул ближе.

Совсем немного. Но я всё равно напряглась.

— Почему ты скрыла от меня сына?

На кухне капала вода из крана. В комнате тихо сопел Мирон. Соседи, кажется, включили телевизор — за стеной глухо бубнило что-то про новости. А я стояла и понимала: вот сейчас мне либо врать дальше, либо впервые до конца сказать правду.

— Потому что боялась, — выдохнула я.

Он застыл.

— Меня?

— Тебя рядом с нами.

Это была страшная, неровная, но правда.

Его лицо стало каменным.

— Объясни.

— Нет.

— Объясни, чёрт возьми!

Мама вздрогнула. Адвокат сделала шаг вперёд. Я стиснула челюсти.

— Не повышай голос в моём доме.

Он закрыл глаза.

Сделал вдох.

Потом сказал уже тише:

— Хорошо. Тогда скажи по-другому. Почему ты решила, что имеешь право лишить меня моего ребёнка?

Вот это было самым больным.

Потому что где-то очень глубоко я знала: не имею.

Но знание и материнский страх редко идут в одну сторону.

— Я никого не лишала, — сказала я глухо. — Я защищала сына.

— От кого?

— От тебя.

Он побледнел так резко, что даже мама ахнула едва слышно.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом он очень тихо спросил:

— Ты правда считаешь меня таким чудовищем?

Я посмотрела ему в лицо.

Красивое. Родное. Разбитое.

И почти сломалась.

— Я считаю тебя человеком, который не умеет останавливаться, когда уверен, что прав.

Он усмехнулся.

Не радостно.

Почти мёртво.

— И поэтому ты решила, что лучше просто украсть у меня первые месяцы его жизни?

Я не нашлась, что ответить.

Потому что слово “украсть” было жестоким.

И страшно точным.

Разговор тянулся почти час.

Наверное, со стороны могло показаться, что мы разговариваем цивилизованно. Никто не бил посуду. Никто не орал матом. Никто не угрожал немедленно вызвать полицию. Но внутри этой внешней сдержанности бушевало такое, что меня под конец уже трясло.

Он задавал вопросы.

Я отвечала.

Иногда честно. Иногда уклончиво. Иногда слишком резко.

Он пытался понять точку, в которой я приняла это решение.

Я пыталась объяснить, что такие решения вообще не принимают хладнокровно. Их вырывает из человека страхом.

— Ты могла сказать после родов.

— Могла.

— Через неделю.

— Могла.

— Через месяц.

— Могла.

— Но не сказала.

— Нет.

— Почему?

— Потому что с каждым днём это становилось страшнее!

Вот тут у меня сорвался голос.

Впервые за весь разговор.

— Потому что сначала я боялась твоей реакции на беременность! Потом — твоей реакции на то, что я молчала! Потом — того, как ты войдёшь в его жизнь! Потом — что уже слишком поздно! Потом — что ты меня за это уничтожишь! Ты понимаешь, как это работает? Нет у этого логики! Есть только ужас и чувство, что если открыть дверь, всё сметёт!

Артём стоял очень тихо.

Слишком тихо.

Потом спросил:

— Ты правда думала, что я не захочу своего ребёнка?

Я отвернулась.

Потому что ответ был написан у меня на лице.

Он понял.

Господи, как он понял.

Это было видно по тому, как у него потемнел взгляд. Как чуть дрогнули пальцы. Как напряглась шея.

— Ева, — сказал он хрипло. — Ты правда так обо мне думала.

Не вопрос.

Просто факт, который его уничтожил.

Я чувствовала, что мне тоже больно от этого признания. Потому что часть меня знала: он бы не отверг ребёнка. Нет. Он мог бы разозлиться. Испугаться. Попытаться всё взять под контроль. Но отвергнуть — нет.

И всё же тогда, в ту точку нашего развала, я не смогла в это поверить.

— Я не знала, как ты отреагируешь, — прошептала я.

— А спросить не могла?

— Я пыталась говорить с тобой о детях! Ты всегда говорил “не сейчас”!

— Это не значит “никогда”, чёрт возьми!

— Для беременной женщины, которая уже чувствует, как брак разваливается, это звучит именно так!

Адвокат смотрела на нас почти безучастно, но я видела, как у неё дёргается ручка в пальцах. Мама стояла бледная, стиснув губы. Саша несколько раз порывалась что-то сказать, но сдерживалась.

— Ладно, — выдохнул Артём наконец. — Хорошо. Мы могли ошибиться. Оба. Но сейчас это уже не главное.

У меня всё внутри напряглось.

— А что главное?

Он посмотрел прямо мне в глаза.

— Сын.

Конечно.

Вот и пришли.

— Я хочу его видеть.

— Нет.

Слово вырвалось слишком быстро.

Слишком резко.

Он сузил глаза.

— Не начинай.

— Это не “начинай”. Это мой ответ.

— Твой ответ перестал быть единственным, когда я узнал правду.

— Ты не можешь просто прийти и…

— Могу, — перебил он тихо. — И буду.

Я почувствовала, как в груди вспыхивает ледяная паника.

— Не смей.

— Не сметь? — он шагнул ближе. — Ты серьёзно сейчас запрещаешь мне быть отцом?

— Я запрещаю тебе входить в его жизнь ураганом!

— А как мне в неё входить после того, как ты меня из неё вырезала? На цыпочках?

Его слова были страшными.

Но справедливыми.

И от этого мне хотелось выть.

— Он ещё маленький, — прошептала я. — Ему нужен покой.

— И мне он нужен.

Мы замерли.

Потому что оба понимали: сейчас речь уже не о победе. Речь о том, кто кого больнее не переживёт.

Вдруг из комнаты донёсся плач.

Мирон проснулся.

Все одновременно обернулись.

И я увидела, как лицо Артёма меняется за один удар сердца.

Ни ярости.

Ни спора.

Только голая, дикая тяга туда, где плачет его ребёнок.

— Я хочу его увидеть, — сказал он очень тихо.

На этот раз без приказа.

Почти с мольбой.

И это оказалось ещё тяжелее.

Я не хотела.

Правда.

Всем своим измученным, материнским, испуганным существом не хотела.

Потому что знала: это точка невозврата.

Стоит Артёму увидеть Мирона не в переноске мельком, не в холле клиники, а по-настоящему — и всё. Он уже не отойдёт ни на шаг.

Но сын плакал всё громче.

А у меня внутри вдруг что-то надломилось от одного только выражения на лице Артёма.

Не злого.

Не властного.

Сломанного.

— Только на минуту, — сказала я хрипло.

Он кивнул сразу.

Так быстро, что я поняла — ожидал отказа до последнего.