Мама приехала утром с сумкой еды и свежими вещами. Увидев Артёма в палате, она замерла на секунду. Потом просто кивнула. Ни упрёка, ни напряжения. Как будто все мы уже слишком устали от войны, чтобы сейчас меряться правотой.

— Иди умойся, — сказала она мне. — Я посижу.

Я вышла в туалет, и только там, над раковиной, до меня дошло, как я выгляжу. Глаза красные, волосы торчат, кожа бледная, губы искусаны. Чужая женщина. Женщина, которая больше не умеет быть красивой, потому что материнский страх выжег из неё всё декоративное.

Когда я вернулась, мама держала Мирона на руках, а Артём говорил с врачом в коридоре. Я видела их через приоткрытую дверь. Врач что-то объяснял по анализам, а Артём слушал так, будто сейчас у него в руках не лист бумаги, а карта чужого минного поля. Предельно собранно. Предельно внимательно.

И меня вдруг прошило очень простое осознание:

если бы я сказала ему сразу, он был бы именно таким с самого начала.

Не идеальным.

Не лёгким.

Но включённым.

По-настоящему.

А я этого не дала.

От этой мысли стало так больно, что захотелось удариться лбом об стену.

Я отвернулась.

Не сейчас.

Потом.

Разберусь с чувством вины потом.

Сначала сын.

Днём Артём почти не уходил. Только пару раз на звонки. И всё равно возвращался быстро, как человек, который физически не может быть в другом месте.

Он менял подгузник под наблюдением медсестры.

Спрашивал, можно ли уже немного воды.

Сидел у кроватки, пока Мирон спал.

И несколько раз я ловила один и тот же его взгляд.

Тот, который мужчина не может подделать.

Взгляд отца, увидевшего, насколько хрупка жизнь его ребёнка.

Ближе к вечеру, когда Мирон окончательно успокоился и мы обе — я и моя паника — выдохнули, Артём сел рядом со мной у окна в коридоре.

Впервые за сутки мы оказались без врачей, без маминых шагов, без писка приборов между нами. Просто двое взрослых, уставших до костей, и стеклянный больничный свет.

— Спасибо, что позвонила, — сказал он.

У меня сжалось горло.

— Я не могла не позвонить.

— Могла.

Да.

Могла.

Я это знала.

— Не в этот раз.

Он долго смотрел на меня.

Потом вдруг спросил:

— Ты бы позвонила, если бы не любила меня?

Вопрос был жестоким.

Несправедливым.

И при этом слишком точным.

— Это было не про тебя, — сказала я.

— Я знаю. Но всё равно ответь.

Я отвернулась к окну.

— Не знаю.

Он кивнул.

Как будто и так всё понял.

И именно это меня убивало.

Вечером, когда мама уехала домой за вещами, а Мирон наконец уснул без всхлипов, мы с Артёмом остались в палате одни.

Сын спал в прозрачной кроватке, маленький, тёплый, с пластырем на ручке. Я сидела на краю кровати и не могла отвести от него глаз. Наверное, если бы могла, всё равно не стала бы. После такой ночи хочется просто смотреть и убеждаться, что ребёнок дышит.

Артём стоял у окна.

Спиной ко мне.

Руки в карманах.

Тот самый силуэт, от которого у меня когда-то срывалось дыхание ещё до прикосновения.

— Лера не моя женщина, — сказал он вдруг.

Я моргнула.

— Что?

Он не обернулся.

— Раз уж ты так на ней зациклилась.

Я тихо усмехнулась.

— Очень вовремя.

— Лучше поздно, чем ты будешь продолжать из-за неё выжигать себе мозг.

— Я не выжигаю…

— Ева.

Я замолчала.

Потому что кому он это говорит. Мне. Которая чуть не разорвала бедную женщину взглядом только за то, что она стояла у его машины.

Он всё-таки повернулся.

Лицо уставшее. Складка между бровей глубже обычного. В глазах — ночь без сна и что-то ещё, похожее на усталую прямоту.

— Она действительно консультант. Была. Сейчас почти нет. И да, она пыталась зайти ближе. Не как специалист.

У меня неприятно кольнуло под рёбрами.

— И?

— И я не пустил.

— Почему?

Он смотрел очень прямо.

— Ты серьёзно спрашиваешь?

— Да.

— Потому что, даже когда тебя не было рядом, внутри меня не было места для другой женщины. Довольна?

Нет.

Конечно, нет.

Потому что от этих слов стало не легче, а хуже.

Слишком поздняя верность — тоже форма боли.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я тихо.

— Потому что хочу, чтобы ты хоть в этом не строила на мне лишних стен.

Я провела ладонью по лицу.

— А в остальном можно?

Он горько усмехнулся.

— В остальном ты и так мастер.

Это было почти сказано без злости.

Почти по-прежнему.

Мы оба это почувствовали и замолчали.

Потом он вдруг сел рядом.

Не слишком близко.

На безопасном расстоянии, которое само по себе уже было жестом.

— Я не жил эти месяцы, — сказал он тихо. — Просто функционировал. Работа, встречи, бумаги, звонки. Всё на автомате. Пока не узнал о Мироне, мне казалось, что я просто переживаю развод. А потом понял: я вообще всё это время не переживал, я как будто ждал удара, о котором не знал. И когда увидел его… — он сглотнул. — Меня просто разорвало.

У меня защипало глаза.

— Не надо.

— Почему? — Он повернулся ко мне. — Почему тебе всегда можно говорить то, что болит, а мне нет?

Я резко вдохнула.

Потому что если ты начнёшь говорить правду до конца, я не выдержу.

— Потому что я устала от боли, — прошептала я.

— А я нет? — Он усмехнулся коротко, безрадостно. — Ева, я каждый день прихожу в дом, где нет вас. И это как заходить в красивую могилу.

Слёзы подступили так резко, что я отвернулась.

— Перестань.

— Не могу.

— Можешь. Ты же умеешь жить по графику. По протоколу. По правилам.

Он схватил меня за запястье. Не резко. Но твёрдо.

— Думаешь, я так живу, потому что мне это нравится? — Голос стал хриплым. — Я так живу, потому что если позволю себе ещё хоть немного тебя хотеть, тебя любить, тебя трогать, я снова сломаю всё.

Я закрыла глаза.

Потому что его пальцы на моей коже уже были слишком сильным воспоминанием.

— Отпусти.

Он сразу разжал руку.

И это — вот эта способность отпустить по первому слову — почему-то ударила ещё сильнее, чем если бы не отпустил.

Ночью в больнице я почти не спала.

Мирон дремал урывками. Пискнул — я проснулась. Заворочался — уже сижу. В палате было душно. Подушка пахла хлоркой и чужим домом. Артём, кажется, тоже не спал. Я несколько раз видела, как он встаёт, проверяет сына, поправляет одеяло, тихо говорит с дежурной медсестрой.

Под утро я всё-таки провалилась в какую-то рваную дрему.

И мне приснилось то, чего никогда не было.

Наш дом.

Тот самый, в котором мы жили сразу после свадьбы.

Светлая кухня. Весеннее солнце в окне. Я стою с ребёнком на руках, а Артём подходит сзади, целует меня в шею и шепчет:

— Дай мне сына, ты поешь спокойно.

Это было так просто.

Так обыденно.

Так невозможно.

Я проснулась в слезах.

Настоящих.

Тяжёлых.

Мирон спал. Артём стоял у окна с телефоном в руке и, видимо, сразу заметил, что я проснулась.

— Что?

Я быстро вытерла лицо.

— Ничего.

— Опять врёшь.

— Не начинай.

Он подошёл ближе.

Сел на край кровати.

— Сон?

Я удивлённо вскинула глаза.

— Откуда ты…

— У тебя лицо такое только после снов про то, что могло бы быть.

Господи.

Ну почему он всегда так точно?

Я сжала одеяло в пальцах.

— Уйди.

— Нет.

— Пожалуйста.

И, наверное, он услышал именно то, чего я сама не успела скрыть: не злость, а беспомощность.

Поэтому не ушёл.

Только спросил очень тихо:

— Там был я?

Я кивнула.

— И Мирон?

Снова кивок.

Он опустил голову, провёл ладонью по лицу и вдруг рассмеялся. Тихо. Безрадостно.