Я закрыла лицо ладонями.

— Я не знаю, чего хочу.

— Врёшь.

— Не вру!

— Врёшь. Ты прекрасно знаешь, чего хочешь. Ты просто боишься цены.

Эта фраза ударила очень точно.

Потому что цена и правда была страшной.

Вернуться к нему — значит снова рискнуть собой.

Не вернуться — значит, возможно, навсегда оставить нас всех в режиме стеклянной перегородки.

В тот вечер после её ухода я долго сидела на полу в детской, пока Мирон спал, уткнувшись носом в одеяло. Я смотрела на его ресницы, на пухлые пальцы, на то, как он иногда во сне смешно морщит лоб, и думала о том, что однажды он вырастет и спросит.

Не “кто мой отец” — это он узнает.

А другое.

“Почему вы не были вместе?”

И что я отвечу?

Что любила, но боялась?

Что боялась, но всё равно любила?

Что правда была в обоих ответах и ни один из них не сделал нас счастливее?

Мирон тихо вздохнул во сне.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Что мне делать, сынок?

Он, как всегда, не ответил.

Но его молчание в последнее время стало каким-то слишком взрослым.

Поворот начался не с большого жеста.

С мелочи.

На нейтральной встрече Мирон впервые не захотел идти ко мне после часа с отцом.

Он был уставший, сонный, тёр глаза кулачками, а когда я взяла его на руки, повернулся обратно к Артёму и захныкал. Не истерично. Просто отчётливо.

Как ребёнок, который не хочет менять тёплое плечо на другое.

Я застыла.

Артём тоже.

Сотрудница центра, конечно, ничего особенного в этом не увидела.

— Ну вот, уже формируется хорошая привязанность, — сказала она буднично.

Привязанность.

Слово, от которого у меня внутри всё задрожало.

Хорошая привязанность.

Да, наверное, для ребёнка это хорошо.

Для матери, которая столько месяцев строила свой мир вокруг того, что сын только её, — почти невыносимо.

Я прижала Мирона к себе крепче, а он всё равно продолжал смотреть поверх моего плеча на отца.

У Артёма в глазах мелькнуло что-то такое… такое тихое счастье, что я чуть не разревелась прямо там.

Потому что, да.

Он имеет на это право.

Потому что я сама видела, как он этот контакт выстраивал — не силой, а постоянством.

Но внутри меня всё равно поднималось почти животное желание схватить сына и уйти туда, где никто не будет отнимать даже кусочек его привязанности.

И вот тогда я впервые испугалась не Артёма.

Себя.

Своей материнской жадности.

Своего желания иметь сына полностью.

Вечером я долго ходила по квартире, пока мама качала Мирона.

Потом не выдержала и написала Артёму сама:

“Ты свободен завтра вечером?”

Ответ пришёл почти сразу.

“Да.”

Пауза.

Потом ещё одно сообщение:

“Что случилось?”

Я смотрела на экран долго.

Пальцы дрожали.

Наконец написала:

“Надо поговорить. Без суда. Без психологов. Без стекла.”

Его ответ появился через секунду.

“Где?”

Я закрыла глаза.

И впервые за очень долгое время осознанно пошла туда, где страшно.

Мы встретились в той самой квартире, где когда-то всё началось заново после первого поцелуя.

Странный выбор.

Опасный.

Но, наверное, другой был бы ещё хуже.

Кафе — слишком публично.

Мой дом — слишком личное поле, на котором я либо превращаюсь в крепость, либо в женщину, которая помнит каждую тень от его шагов.

А здесь…

Здесь было чистое прошлое.

Он открыл мне дверь молча.

На секунду я даже не смогла сделать шаг внутрь.

Потому что запах был тот же. Дерево, кофе, его парфюм, тишина большого пространства. И память тела — подлая, точная — узнала всё сразу.

— Проходи, — сказал он тихо.

Я вошла.

Сняла пальто.

Он взял его машинально.

Тоже как раньше.

И именно от этого простого, неосознанного жеста у меня уже подступили слёзы.

— Воды? Чай? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо.

Мы прошли в гостиную.

Сели друг напротив друга.

Слишком взрослые для этой позы.

Слишком уставшие.

Слишком не способные уже играть.

Он ждал, когда начну я.

И я начала.

— Я не хочу больше стеклянной перегородки.

У него дрогнули ресницы.

— Хорошо.

— Не перебивай.

— Не буду.

Я сцепила пальцы так сильно, что побелели костяшки.

— Я не могу обещать, что завтра вернусь в твою жизнь как будто ничего не было. Не могу сделать вид, что у нас один поцелуй перечеркнул всё, от чего мне до сих пор больно. И не могу сказать, что снова тебе доверяю полностью. Это было бы ложью.

Он молчал.

И именно этим молчанием давал мне договорить до конца.

— Но я также не могу больше делать вид, что мне всё равно. Не всё равно. Ни на тебя. Ни на то, каким ты стал с Мироном. Ни на то, что я, возможно, сама зашла слишком далеко в своей защите. Я не знаю, что между нами можно спасти. Но точно знаю: я не хочу, чтобы наш сын рос между двумя людьми, которые любят друг друга и делают вид, что всё уже умерло.

На последней фразе голос предательски дрогнул.

Я отвела глаза.

В комнате было так тихо, что я слышала шум машин внизу.

— И? — спросил он очень тихо.

Я подняла голову.

— И я хочу попробовать не вернуться сразу. А начать сначала. Очень медленно. Если ты правда изменился не только на словах. Если ты сможешь быть рядом без того, чтобы снова меня поглощать.

Он сидел неподвижно.

Настолько неподвижно, что мне стало страшно.

— Скажи что-нибудь, — выдохнула я.

Он встал.

Подошёл к окну.

Провёл ладонью по лицу.

Потом вдруг рассмеялся — коротко, хрипло, почти беззвучно.

— Я сейчас пытаюсь не подойти к тебе и не взять на руки, как сумасшедший.

У меня сжалось сердце.

— Не надо.

— Вот именно, — сказал он и повернулся. В глазах — весь тот огонь, который он столько недель держал за стеклом. — Поэтому сижу тут и делаю вид, что могу быть спокойным.

Я смотрела и чувствовала, как внутри всё дрожит.

— Ты сможешь? — спросила я.

— Быть рядом медленно?

— Да.

Он кивнул.

— Ради тебя — да. Ради нас — тем более. Но у меня тоже есть условие.

Я напряглась.

— Какое?

— Никакого вранья. Вообще. Если страшно — говоришь. Если бесит — говоришь. Если хочешь меня ударить — сначала тоже говоришь. Я не выдержу ещё одного мира, в котором главное происходит у тебя внутри без меня.

Это было справедливо.

Жестоко справедливо.

— Хорошо, — прошептала я.

Он подошёл ближе.

Но остановился.

На безопасном расстоянии.

— И ещё одно, — сказал тихо.

— Что?

— Я не обещаю стать идеальным. Но обещаю останавливаться, когда ты скажешь “стоп”.

У меня защипало в носу.

Потому что именно это я так долго хотела услышать.

Первый шаг назад к нему оказался совсем не похож на романтическое воссоединение.

Никакого кино.

Никаких “и они снова стали семьёй”.

Скорее наоборот.

Неловкость.

Осторожность.

Слишком много памяти и слишком много ран, чтобы просто сесть рядом на диван и начать смеяться над прошлым.

Мы договорились начать с простого: совместные прогулки с Мироном, иногда чай после встреч, иногда помощь по дому, если я не против. Никаких ночёвок. Никаких поцелуев. Никаких “мы снова вместе” до тех пор, пока это не станет правдой, а не вспышкой голода.

На бумаге звучало разумно.

В жизни — мучительно.

Потому что, когда мужчина, которого ты любишь, несёт вашу коляску по лестнице, поправляет тебе шарф, спрашивает “ты поела?”, смотрит на сына с такой нежностью, что больно даже глазам — очень трудно делать вид, что вы просто вежливые бывшие.

Он действительно менялся.