Песни.

Они стали моим отдельным наказанием.

Любая мелочь могла вернуть его. Голос из радио, запах дорогого парфюма в лифте, мужчина в тёмном пальто, сообщения на экране, чёрный седан у обочины.

Любовь не уходила.

Вот в чём была проблема.

Я не избавлялась от него, прячась.

Я просто училась жить так, чтобы любовь не управляла моим выбором.

Это совершенно разные вещи.

Саша всё чаще таскала меня гулять — “чтобы ты не скисла окончательно”. Мы бродили по парку, пили чай из бумажных стаканов, обсуждали ерунду, имена для ребёнка и то, как ужасно выглядят некоторые модные коляски.

— Если мальчик? — спросила она.

Я улыбнулась.

— Не знаю. Мне нравится Мирон.

— Серьёзно? Красивое.

— А если девочка… может, Аня. Или Лера.

— Не называй Лера, — поморщилась Саша. — У меня соседка Лера в детстве украла Барби.

Я засмеялась так искренне, что аж живот свело.

Боже, как иногда мало нужно, чтобы на минуту забыть весь ужас.

Мы как раз выходили из парка, когда я увидела его.

Артём стоял у машины на противоположной стороне дороги.

Не приближался.

Не звал.

Просто стоял и смотрел.

У меня мгновенно застучало в висках.

Саша тоже заметила.

— Это он?

Я кивнула.

— Ты хочешь уйти?

— Не знаю.

Правда не знала.

Потому что часть меня уже рванула к нему мысленно. Как к огню. Как к дому. Как к боли. А другая вцепилась в живот паникой: не подходи, не давай ему увидеть, не пускай ближе.

Он не сделал ни шага, пока мы сами не оказались почти напротив. Только тогда тихо сказал:

— Привет.

Я чуть не задохнулась.

— Привет.

Саша смотрела между нами и, к её чести, быстро сориентировалась.

— Я в аптеку, — бросила она мне. — Позвоню.

И исчезла, оставив нас одних в сереющем осеннем воздухе.

Он окинул меня взглядом. Дольше, чем было прилично. И у меня всё внутри сжалось от страха: увидит.

Но нет.

Просто увидел меня.

И от этого уже было невыносимо.

— Ты стала другой, — сказал он.

— Это неудивительно.

— Я не про это.

— А про что?

Он помолчал.

— Будто ты всё время где-то глубже, чем раньше.

Если бы ты только знал, насколько буквально это “глубже”.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Хотел увидеть тебя.

— Зачем?

— Потому что соскучился. Потому что не могу не думать. Потому что ты снишься мне почти каждую ночь. Выбирай любой вариант.

Я отвела взгляд.

Если он будет так, я не выдержу.

— Не надо.

— Что именно?

— Говорить со мной так, будто мы можем вернуться.

Он подошёл на полшага ближе.

— А если можем?

Я почувствовала, как внизу живота неприятно потянуло.

Только не сейчас.

Не при нём.

— Нет, Артём.

— Почему?

И в этот момент мне захотелось закричать.

Потому что я беременна от тебя, потому что люблю тебя, потому что боюсь тебя, потому что уже слишком поздно для “почему”, потому что если ты сейчас дотронешься до меня, я, может быть, просто развалюсь на твоих глазах.

— Просто нет, — сказала я и пошла прочь.

Он не удержал.

Но я чувствовала его взгляд между лопаток до самого дома.

Чем больше становился живот, тем сильнее становился мой страх.

Не страх материнства. Нет.

Страх разоблачения.

Я начала носить свободные свитеры, длинные пальто, шарфы, которые раньше терпеть не могла. Двигалась осторожнее. Реже выходила в места, где могла случайно столкнуться с кем-то из прошлой жизни. Перестала появляться в районах, где нас с Артёмом знали как пару.

Это было похоже на добровольное изгнание.

Но в изгнании хотя бы была цель.

На двадцатой неделе мы узнали пол ребёнка.

Я ехала на УЗИ с твёрдым намерением не спрашивать — мол, пусть будет сюрприз. Но когда врач улыбнулась и сказала:

— Ну что, мамочка, у вас мальчик,

у меня под рёбрами всё вспыхнуло таким счастьем, что я сразу расплакалась.

Мальчик.

Сын.

Мой маленький мальчик.

Наш.

Я вышла из клиники, села на лавку прямо у входа, несмотря на холод, и долго смотрела на снимок. Там уже можно было различить профиль. Носик. Лоб. Изгиб спинки.

И я вдруг увидела в этом крошечном профиле что-то знакомое.

Глупость, конечно.

На таком сроке там все похожи на маленьких инопланетян.

Но я всё равно увидела.

Артёма.

Его линию лба. Его упрямство, будто уже живущее в форме.

— Господи, — прошептала я, прижимая снимок к груди. — Как же ты на него похож.

И расплакалась ещё сильнее.

Дома мы с мамой и Сашей устроили почти тайный праздник. Купили торт. Маленькие голубые пинетки. Саша принесла крошечную плюшевую акулу, потому что “мальчику надо расти опасным, но обаятельным”. Мама вязала носочки и тихо улыбалась, глядя на мой округлившийся живот.

— Имя выбрала? — спросила она.

Я погладила живот.

— Мирон.

Мама кивнула.

— Красивое. Сильное.

Я улыбнулась.

Да.

Сильное.

Как будто ему сразу нужно будет быть сильным за двоих.

В тот же вечер написал Артём.

“Нам надо поговорить. Не избегай.”

Я долго смотрела на сообщение.

Потом вдруг, сама не знаю зачем, написала:

“Не о чем.”

Ответ пришёл мгновенно:

“Я не подпишусь под этим.”

Я почувствовала холод вдоль позвоночника.

Вот он весь.

Даже после развода.

Даже после расстояния.

Даже без знания о сыне.

Не подпишется.

Не согласится.

Не отпустит.

И я снова убедилась, что сделала правильно.

Или просто очень сильно хотела в это верить.

Беременность начала менять меня не только изнутри, но и внешне.

Лицо стало мягче. Волосы гуще. Кожа — странно светящейся. А живот уже невозможно было полностью спрятать даже под самыми свободными вещами, если смотреть внимательно.

Я перестала ездить в центр без надобности.

Перешла на другой маршрут.

Сменила врача на клинику в соседнем районе.

Врала, изворачивалась, пряталась.

И всё чаще думала о том, что если человек вынужден так жить, значит, он уже давно не в безопасности.

Однажды вечером, когда я возвращалась из мастерской, во дворе меня ждала не машина Артёма, а его отец.

Вот этого я не ожидала совсем.

Он стоял у подъезда, прямой, сухой, как выструганный из жёсткого дерева. И смотрел на меня тем же холодным, оценивающим взглядом, что и в нашу первую встречу.

У меня похолодели руки.

Если он здесь — значит, Артём действительно не сдаётся.

— Здравствуйте, Ева, — сказал он.

— Здравствуйте.

— Поговорим?

Мне очень хотелось ответить “нет”.

Но этот человек обладал той же породой власти, что и его сын: даже молчаливым присутствием он будто отрезал путь к бегству.

Мы зашли в ближайшее кафе.

Я сняла пальто осторожно, стараясь сесть так, чтобы стол прикрывал живот. Пальцы дрожали. Он это заметил, конечно.

— Вы нервничаете.

— Не каждый день меня караулят бывшие свёкры.

Он усмехнулся едва заметно.

— Вы по-прежнему с характером.

— Это упрёк или комплимент?

— Констатация.

Принесли чай.

Он не тянул.

— Артём вас любит.

У меня всё внутри сжалось.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что вижу, что он впервые в жизни не может справиться сам.

— Это не моя ответственность.

— Ошибаетесь.

Я медленно поставила чашку.

— Нет. Моя ответственность закончилась в тот день, когда наш брак закончился.

Он смотрел тяжело, пристально.

— Вы умная девушка. И должны понимать: мужчина вроде моего сына не рушится из-за прихоти. Если он не отпускает, значит, было что-то ещё. Что-то, чего вы ему не сказали.

У меня на секунду остановилось сердце.