Вика прищурилась.

— Ты точно просто работала вчера вечером?

Я резко подняла на неё глаза.

— В каком смысле?

— В том самом. Он тебя увёз.

У меня похолодели ладони.

— Откуда ты…

— Ева, — закатила она глаза. — У нас стеклянный фасад и скучающая охрана. Тут новости разносятся быстрее, чем электронная почта. Не паникуй, ничего криминального. Просто всем интересно.

— И что “всем” интересно?

— Что Воскресенский впервые за долгое время сам кого-то повёз ужинать.

У меня в груди всё провалилось и тут же вспыхнуло.

— Это был просто ужин.

— Угу, — протянула Вика. — Конечно. Просто ужин. Просто он. Просто ты. Просто вечер. Просто химия такая, что лампы мигают.

— Вика!

Она засмеялась, подняв руки.

— Всё, молчу. Но ты поаккуратнее.

— С чем?

— С собой. С ним. С ожиданиями. Мужчины вроде Артёма Сергеевича не простые.

Я сжала пальцы на папке.

— А какие?

Вика на секунду стала серьёзной.

— Такие, после которых либо очень хорошо, либо очень больно. Середины обычно нет.

Эти слова остались со мной на весь день.

Очень хорошо.

Или очень больно.

Середины нет.

Я пыталась работать, но мысли всё время возвращались к стеклянной переговорной, к его профилю, к вчерашнему “идите домой, Ева”. Наверное, именно поэтому, когда он после обеда сам подошёл к моему столу, я так резко встала, что задела локтем кружку с водой.

Вода разлилась по столу, поползла к чертежам.

— Чёрт!

Я кинулась хватать листы, промакивать салфетками, и в ту же секунду его рука легла поверх моей.

— Спокойно.

Всего одно слово.

Но я замерла.

Его ладонь была тёплой. Тяжёлой. Настоящей.

— Не суетитесь, — тихо сказал он. — Так только хуже.

Мы смотрели друг на друга долю секунды.

Потом он убрал руку.

А у меня всё внутри уже было не так.

— Вам нужно меньше бояться ошибок.

Он сказал это, листая мои доработанные эскизы, словно речь шла о какой-то рабочей мелочи. Но мне показалось, что он говорит не только о проекте.

— Я не боюсь ошибок, — ответила я.

— Боитесь.

— Нет.

— Ева.

Господи, как же он произносил моё имя.

Без сюсюканья. Без уменьшительных. Без нарочитой нежности. Но каждый раз у меня внутри будто что-то вздрагивало.

— Вы слишком стараетесь быть безупречной, — продолжил он, не повышая голоса. — Это мешает смелости.

Я сложила руки на груди.

— А если ошибка дорогая?

— Тогда вы её исправляете.

— Не всегда.

Он поднял на меня глаза.

— Почти всегда.

И замолчал.

Только смотрел.

Не как начальник на подчинённую. Не как взрослый снисходительно на студентку. Слишком пристально. Слишком лично. Так, что я вдруг начала чувствовать собственные плечи, шею, дыхание.

Я первая отвела взгляд.

— Что-то ещё не так с проектом?

— Да.

Сердце кольнуло.

— Что?

— Вы всё ещё держите дистанцию там, где не надо.

Я нахмурилась.

— С проектом?

— И с проектом тоже.

Щёки вспыхнули мгновенно.

Он ведь специально это делает. Специально ставит фразы на грань, чтобы я не понимала, слышу ли двойной смысл или придумываю его сама.

— Если это всё, я продолжу работу, — сказала я чуть холоднее, чем хотела.

— Продолжайте.

Он развернулся и ушёл.

А я ещё минуты две сидела неподвижно, глядя в монитор и не видя ни одной линии.

В тот день я впервые разозлилась на него по-настоящему.

На его спокойствие.

На его уверенность.

На то, как он без усилия выбивает у меня почву из-под ног, сам при этом оставаясь идеально собранным.

Но злость — плохой камуфляж для влечения. Под ней всё равно пульсирует то, чего не выкинешь и не отрицаешь.

Ближе к вечеру меня вызвали в малую переговорную. Сердце неприятно дёрнулось. У нас так обычно “разбирали” ошибки. Я быстро собрала материалы и вошла, уже готовая обороняться.

Но внутри был только он.

Без ноутбука. Без папок. Без третьих лиц.

Стоял у окна и смотрел на город.

— Садитесь, — сказал, не оборачиваясь.

Я села.

Руки снова стали холодными.

Наконец он повернулся ко мне.

— Вы обиделись.

Я опешила.

— Нет.

— Опять врёте.

— Я не…

— Ева.

Я стиснула пальцы.

— Мне не очень нравится, когда со мной разговаривают загадками.

— Это уже лучше, — сказал он неожиданно мягко. — Значит, вы хотя бы говорите, что вам не нравится.

— А должна молчать?

— Нет. Наоборот.

Он подошёл ближе, сел напротив.

— Я не хотел вас задеть.

У меня перехватило дыхание.

Извинения от таких мужчин не похожи на привычные. Они не растекаются в словах. Не заискивают. И потому звучат ещё сильнее.

— Тогда зачем?

— Потому что вижу: вы всё время себя сдерживаете. В работе. В ответах. Даже в том, как сидите. Будто всё время ждёте, что вас сейчас оценят и вынесут приговор.

Я попыталась усмехнуться.

— А разве не так?

— Нет, — сказал он твёрдо. — Не так.

Тишина между нами стала густой, почти осязаемой.

— Я правда думаю, что вы талантливы, — произнёс Артём. — И мне бы хотелось, чтобы вы перестали тратить силы на защиту и начали тратить их на рост.

У меня защипало глаза.

Как же мало, оказывается, нужно человеку, который слишком долго тащил себя сам. Всего несколько точных слов. Несколько фраз, сказанных не из жалости, не для мотивационного плаката, а потому что кто-то действительно увидел тебя.

Я опустила взгляд в стол, чтобы не выдать лишнего.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что сказали это вслух.

Он долго ничего не отвечал.

Потом тихо спросил:

— Вас редко хвалили?

Я выдохнула.

— Меня чаще учили держаться.

— Кто?

— Жизнь.

Уголок его губ дрогнул, но взгляд остался серьёзным.

— Она не имеет права забирать у вас мягкость.

— Иногда кажется, что только мягкость она у меня и пытается оторвать первой.

— Не отдавайте.

Я подняла глаза.

И в ту секунду что-то произошло.

Ничего внешне. Он не коснулся меня. Не наклонился. Не сказал ничего такого, что можно было бы пересказать подруге, округляя глаза. Но между нами вдруг натянулась нить. Настолько очевидная, что отрицать её стало бессмысленно.

Он тоже это почувствовал.

Я увидела.

По тому, как потемнел взгляд.

По тому, как он чуть медленнее вдохнул.

По тому, как после короткой паузы встал первым, будто давая нам обоим шанс остаться в рамках.

— Идите работать, Ева, — сказал он уже обычным деловым тоном.

Я поднялась.

Ноги были ватными.

У двери обернулась.

— А вы? Вы всегда такой?

— Какой?

Я слабо улыбнулась.

— Опасный для нервной системы.

И вот тогда он всё-таки улыбнулся. Негромко. Почти себе.

— Идите уже.

В тот вечер я шла домой пешком, хотя было холодно и далеко. Мне нужно было выветрить из головы его голос, его слова, этот взгляд напротив в маленькой переговорной.

Не помогло.

Дома я достала из шкафа старую коробку, где хранила тетради, эскизы, записки, детские фотографии, и вдруг нашла там письмо от отца. Одно из последних. Короткое. С обещаниями звонить чаще. С извинениями. С привычной уже пустотой между строк.

Я перечитала его и вдруг поняла, почему меня так ломает рядом с Артёмом.

Он не похож на тех мужчин, которые исчезают, оправдываясь жизнью.

Он похож на тех, из-за кого исчезаешь ты сама.

И это было страшнее.

Всё изменилось после того, как он впервые назвал меня не по имени-отчеству, не сухим “Ланская”, а просто — Ева.

Не наедине. Не в ресторане. Не в момент, который можно было бы красиво запомнить.

На рабочем совещании.

— Ева, откройте, пожалуйста, третий вариант фасада.