Весь день пролетел в каком-то лихорадочном тумане. Мне приносили документы, ссылки, старые визуализации, я сверялась, чертила, исправляла, спорила сама с собой, снова переделывала. Несколько раз Артём проходил через отдел, и каждый раз я чувствовала это кожей прежде, чем слышала его голос.

Он ни разу больше не обратился ко мне напрямую.

Но каждый раз замечал.

Иногда мне казалось, что это я придумала. Что нельзя физически чувствовать чужой взгляд, если человек даже не касается тебя. Но я чувствовала. И от этого с каждой минутой становилось всё труднее держать лицо спокойным.

К шести вечера отдел начал пустеть. Кто-то прощался, кто-то спешил на встречи, кто-то устало ругался из-за сорванных сроков. Я осталась за столом одна из последних. Глаза уже болели от экрана и мелких правок, поясница ныла, а в желудке тянуло от голода — с утра я выпила только кофе и съела яблоко на бегу.

— Ты домой вообще собираешься? — спросила Вика, надевая пальто.

— Ещё полчаса.

— Если свалишься в обморок, я тебя не понесу. Ты, конечно, миниатюрная, но я не мать Тереза.

— Спасибо за заботу.

— Я серьёзно. У нас тут любят работать на износ, но трупы в офисе не приветствуются.

Она ушла, а я осталась.

В здании стало тише. Вечер всегда делает большие офисы странными. Днём они живые, шумные, с бесконечным движением, а после семи превращаются в стеклянные аквариумы, где слышно, как звенит собственная усталость.

Я закончила очередной блок и только тогда позволила себе откинуться на спинку кресла.

Чёрт.

Как же я устала.

И именно в эту секунду в животе так громко заурчало, что я чуть не рассмеялась.

— Проблемы?

Я дёрнулась.

Он стоял в дверях отдела, сняв пиджак и ослабив галстук. В одной руке — телефон, в другой — ключи от машины. Вид у него был такой, будто и у него день был не легче моего. Только ему это почему-то шло. Мужчины вроде него даже усталость носят красиво.

— Нет, — соврала я.

Он вскинул бровь.

— Ваш желудок думает иначе.

Господи.

Я готова была провалиться сквозь пол.

— Простите.

— За что? За биологию?

Я смущённо убрала волосы за ухо.

— Я просто немного заработалась.

— Немного — это когда забываешь про чай. А когда сидишь в пустом офисе в девятом часу голодная и бледная — это уже глупость.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он жестом остановил.

— Собирайтесь.

— Зачем?

— Есть.

Я моргнула.

— Что?

— Вы не оглохли, Ева. Собирайтесь. Я не собираюсь потом объяснять вашему университету, почему их лучшая практикантка умерла от энтузиазма в моей компании.

— Я могу сама…

— Можете. Но сейчас идёте со мной.

Это было сказано не грубо.

Просто так, будто отказа не существует.

И что-то во мне — самое упрямое, самое разумное — должно было встать на дыбы. Сказать, что я не маленькая. Что не поеду ужинать с мужчиной, которого знаю несколько часов. Что это неправильно, странно, опасно, в конце концов.

Но вместо этого я почему-то молча закрыла ноутбук.

Я всю дорогу до лифта убеждала себя, что это ничего не значит.

Ну правда. Человек просто пожалел голодную студентку. Нормальный человеческий жест. Не роман. Не флирт. Не начало красивой катастрофы. Просто ужин. Просто поздний вечер. Просто мужчина, рядом с которым у меня по непонятной причине слишком громко бьётся сердце.

— Вы всегда такая молчаливая? — спросил Артём, когда створки лифта сомкнулись.

— Нет.

— Уже обнадёживает.

Я крепче сжала ремень сумки.

— Я думаю.

— Обо мне?

Я вскинула глаза так резко, что едва не прикусила язык.

Он смотрел прямо перед собой, но в голосе скользнула тень насмешки.

— О том, — быстро ответила я, — что поздний ужин с руководителем практики может выглядеть странно.

Теперь он повернулся ко мне.

— А мы едем не как руководитель и практикантка.

— А как?

Лифт мягко поехал вниз.

— Как два голодных человека.

На это мне нечего было сказать.

На парковке было холодно, пахло снегом и бензином. Я поёжилась, застёгивая плащ до подбородка. Артём нажал кнопку на ключе, и чуть поодаль мигнули фары тёмного автомобиля.

Конечно, дорогого. Глупо было ожидать от него старенький седан с пледом на заднем сиденье.

Он открыл передо мной пассажирскую дверь.

— Прошу.

— Не стоило.

— Стоило.

Я села, стараясь не думать о том, как легко он всё делает. Без показной галантности, без театра, без “посмотрите, какой я мужчина”. Просто открыл дверь — и всё. Как будто так и должно быть.

В салоне было тепло. Тихо. Кожа сидений пахла чем-то дорогим и новым. Я осторожно положила сумку на колени.

— Куда мы едем?

— Есть.

— Это я уже поняла.

— Значит, вопрос был лишним.

— Вы всегда так отвечаете?

— А вы всегда спорите?

Я повернулась к окну, скрывая улыбку.

— Только когда волнуюсь.

Сказала — и тут же пожалела.

Слишком честно.

Слишком прямо.

Он завёл машину и бросил на меня короткий взгляд.

— А вы волнуетесь, Ева?

— Немного.

— Из-за меня?

Внутри всё вспыхнуло.

— Из-за ситуации.

— Удобный ответ.

Я ничего не сказала.

За окном медленно тёк вечерний город. Фонари. Пешеходы. Трамваи, искрящие на поворотах. Люди с пакетами, с детьми, с усталыми лицами. И я вдруг подумала, что в любой другой день ехала бы сейчас в маршрутке, замёрзшая, голодная, думала бы о дедлайнах и цене на молоко. Но сегодня я сижу в машине мужчины, которого ещё утром видела только в деловых статьях. И это ощущалось нереально.

Странно.

Опасно.

Волнующе.

Он привёз меня не в пафосный ресторан, чего я втайне боялась, а в небольшое место на тихой улице в центре. Тёплый свет, деревянные столы, запах хлеба и специй, музыка так тихо, что она почти не слышна. Здесь не было ничего крикливого. Только уют и вкус.

— Красиво, — вырвалось у меня.

— Я рад, что вам не противно.

— Почему мне должно быть противно?

— После целого дня в компании меня это было бы логично.

Я тихо фыркнула.

Официантка тут же узнала его, но без пошлой услужливости. Значит, он бывал здесь часто. Нас посадили у окна. Я всё ещё не знала, куда девать руки и глаза. Каждое его движение почему-то фиксировалось слишком отчётливо.

Он снял часы и положил на край стола.

Боже, Ева.

Возьми себя в руки.

— Вы часто сюда приезжаете? — спросила я, чтобы хоть чем-то занять рот, кроме глупых вдохов.

— Когда хочу поесть, а не произвести впечатление.

— То есть это место — для настоящего?

— Что-то вроде того.

Подошёл официант. Артём не стал навязывать выбор, не произнёс мерзкое “девушке то же самое”, как это делают некоторые. Просто заказал себе и дал мне спокойно посмотреть меню.

— У вас есть рекомендации? — спросила я, закрывая его.

— Есть всё, — ответил он. — Если вы не из тех, кто ест один лист салата и гордится этим.

— Нет. Я из тех, кто сначала ест, потом страдает.

Он впервые улыбнулся по-настоящему.

Не уголком губ. Не намёком.

И эта улыбка вдруг полностью изменила лицо. Оно стало моложе, мягче, живее. Настолько, что я на секунду забыла, как дышать.

— Тогда вам понравится здешняя паста, — сказал он.

— Хорошо. Значит, паста.

Когда официант ушёл, между нами на несколько секунд повисла тишина. Но уже не неловкая. Скорее внимательная.

— Почему архитектура? — спросил Артём.

— Потому что я с детства всё переставляла.

— Мебель?

— Мир, — ответила я. — Мне всегда хотелось, чтобы пространство можно было сделать добрее.

Он чуть склонил голову.

— Добрее?

— Да. Есть дома, в которых ты сжимаешься. А есть такие, в которых выдыхаешь. Я хочу делать вторые.

— Красиво сказано.

— Это не красиво. Это правда.