— У него есть мать. Я не собираюсь её отменять на три часа.

Я сжала губы.

— Он маленький.

— Я тоже это вижу.

— Ему нужен привычный режим.

— Я умею соблюдать режим.

— Артём…

— Что?

Он выпрямился. Встал напротив. Высокий, спокойный, уже заранее раздражённый моей реакцией.

— Я не отдам его.

— Ты говоришь так, будто я его забираю навсегда.

— А откуда мне знать, что ты не воспользуешься этим, чтобы…

Я осеклась.

Потому что сама услышала, насколько это звучит дико.

Он медленно сузил глаза.

— Чтобы что?

— Чтобы потом сказать: “он спокойно был у меня, значит, может и больше”.

— Господи.

Он отвернулся, стиснул пальцами переносицу и на секунду прикрыл глаза.

— Ты слышишь себя?

— Очень хорошо.

— Нет, Ева. Ты не слышишь. Ты сейчас говоришь как человек, который уже заранее приписал мне всё худшее и на этом строит оборону.

Я сложила руки на груди.

— А у меня есть основания не строить?

Он посмотрел так, что стало холодно.

— Если ты и дальше будешь считать меня врагом, мы очень быстро придём в суд.

Вот.

Вот оно.

Слово, которого я боялась.

Суд.

В комнате стало тихо.

Даже Мирон, будто чувствуя напряжение, лежал удивительно спокойно и сосал кулак, не отрывая от нас серьёзного взгляда.

— Ты мне угрожаешь? — спросила я очень тихо.

— Я предупреждаю.

— Какая разница.

— Для меня — большая.

— Для меня — нет.

Он шагнул ко мне ближе.

— Я не хочу суда.

— Тогда не дави.

— А я не хочу выпрашивать у тебя право быть отцом, как милостыню.

Слова резанули по живому.

Я схватилась за край столика.

— Ты не выпрашиваешь. Ты врываешься.

— Потому что ты не оставила мне другого варианта!

Мы замолчали.

Оба тяжело дыша.

Мирон тихо захныкал.

Я сразу взяла его на руки, и это простое движение, кажется, добило Артёма сильнее любого моего слова. Потому что каждый раз, когда я инстинктивно тянулась к сыну первой, он видел: да, биология на моей стороне. Пока. Пока ребёнок маленький. Пока он успевает только догонять.

— Я не сделаю ему плохо, — сказал он уже тише. — Никогда.

Я прижала Мирона к груди крепче.

— Я знаю.

— Тогда в чём проблема?

Я посмотрела ему в глаза.

И сказала честно:

— В том, что я тебе до конца не доверяю.

Вот это было настоящим ударом.

Не крик.

Не обвинение.

А тихая, голая правда.

Он побледнел.

И на секунду стал выглядеть не сильным мужчиной, а человеком, у которого отняли что-то очень важное.

— Понял, — сказал он.

Надел пальто.

И ушёл.

А я осталась с сыном на руках и чувством, что сама только что толкнула нас на следующую ступень вниз.

После той ссоры он не приезжал четыре дня.

Кто-то со стороны, возможно, сказал бы: ну и хорошо. Передышка. Воздух. Возможность выдохнуть. Но проблема была в том, что за эти месяцы Мирон уже начал узнавать отца.

Да, в два с половиной месяца это ещё не осознанное узнавание, не “папа пришёл”, но что-то телесное уже было. Он оживлялся от этого голоса. Замирал, когда Артём брал его на руки. Иногда успокаивался быстрее. И в эти четыре дня сын вечерами становился беспокойнее.

Конечно, можно было всё списать на погоду, на скачок роста, на живот, на что угодно.

Но я всё равно думала о другом.

И ненавидела себя за эти мысли.

На пятый день он написал:

“Завтра в 11 заеду. Если не откроешь — подаю через адвокатов.”

Я смотрела на экран и чувствовала, как во мне снова закипает смесь страха и ярости.

Вот.

Вот почему я не доверяю.

Потому что за любой мягкостью у него всё равно где-то в рукаве лежит железо.

Я не ответила.

На следующий день он приехал ровно в 11.

С цветами для мамы.

С пакетом игрушек для сына.

С лицом человека, который решил держаться на пределе вежливости, чтобы не убить всех вокруг.

Мама открыла ему сама.

— Проходи, — сказала сухо.

Я стояла в гостиной с Мироном на руках.

Он посмотрел на сына первым.

Потом на меня.

— Привет.

— Привет.

— Я не хочу воевать.

— Тогда не начинай с угроз.

Он устало усмехнулся.

— Это не угроза. Это граница.

— Очень мужская формулировка.

— Очень удобная женская привычка — делать вид, что у другой стороны нет прав.

Я промолчала.

Потому что если бы ответила, снова бы сорвалась.

Он подошёл ближе, взял сына на руки. На этот раз Мирон сразу успокоился, схватился крошечной рукой за лацкан его свитера и уставился на лицо отца так внимательно, будто хотел его запомнить до линии ресниц.

Мы оба это увидели.

И оба замерли.

— Он меня узнаёт, — тихо сказал Артём.

Я ничего не ответила.

Не могла.

Потому что это было правдой, которая обжигала.

Через полчаса он снова завёл разговор о прогулке вдвоём с сыном.

Я напряглась мгновенно.

— Нет.

Он медленно выдохнул.

— Ева.

— Нет.

— Хорошо. Тогда ты пойдёшь с нами. Но я буду катить коляску сам.

Это был не запрос.

Почти компромисс, предложенный в форме приказа.

И, чёрт побери, на этот раз я согласилась.

Потому что устала от тупого упорства.

Потому что понимала: сыну нужен воздух.

Потому что в глубине души и сама хотела увидеть их рядом не у нас в комнате, а в мире.

Мы вышли втроём.

Морозный светлый день. Тихий двор. Скрип снега под ногами. Артём вёл коляску так сосредоточенно, будто это было государственное испытание. Я шла рядом, кутаясь в шарф и следя за каждым движением.

— Не дыши мне в позвоночник, — сказал он вдруг, не поворачивая головы.

— Что?

— Ты так напряжённо следишь, будто я сейчас переверну сына в сугроб.

Я вспыхнула.

— Я просто рядом.

— Ага.

— Не надо язвить.

— Не надо считать меня потенциальным похитителем.

Мы замолчали.

Прошли ещё несколько метров.

Потом он вдруг сказал уже совсем другим голосом:

— Знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Что я сам иногда понимаю, почему ты этого боишься.

Я медленно подняла на него глаза.

Он смотрел прямо перед собой.

— И это меня бесит ещё сильнее.

Эта признанная тень в самом себе ударила неожиданно больно.

Потому что он опять говорил правду.

А правду я всегда чувствовала сильнее всего.

Лера снова появилась в нашей жизни неожиданно.

На этот раз — не возле машины, а в самой мастерской.

Я вернулась туда спустя несколько месяцев после родов. Не полноценно, конечно. Так, на пару часов, чтобы не забыть, как держать карандаш, где у меня образцы, и вообще убедиться, что моя профессиональная часть личности ещё жива, а не растворилась окончательно в молоке и бессоннице.

Мама осталась с Мироном. Я приехала в центр с лёгкой тревогой и почти таким же волнением, как будто иду на первое свидание — только не с мужчиной, а с собой прежней.

В мастерской пахло деревом, бумагой и чуть-чуть пылью. Свет падал на столы так красиво, что у меня защемило сердце. Я почти час разбирала папки, перекладывала образцы, составляла план, когда дверь открылась.

Я подняла голову — и застыла.

Это была она.

Лера.

Тот самый светлый кашемир сегодня заменял серый костюм, в руках — папка, на лице — вежливая, чуть напряжённая улыбка человека, который понимает, что пришёл не вовремя и не к тому, кто рад его видеть.

— Ева?

Я медленно выпрямилась.

— Да.

— Простите, я… наверное, должна была позвонить. Я Лера.

— Я помню.

Она кивнула.

Очень спокойно.

Без вызова.

Без высокомерия.

И, чёрт возьми, от этого она раздражала меня ещё сильнее.

Если бы была наглой, холодной сукой, как Инесса, мне было бы легче её ненавидеть.