А Лера выглядела просто… нормальной.

Красивой.

Спокойной.

Уверенной.

И, кажется, не дурой.

— Я принесла документы для Артёма, — сказала она. — Он сказал, что вы сегодня будете здесь, и попросил оставить у вас.

Я усмехнулась.

— Удобно.

Лера едва заметно напряглась.

— Послушайте, я не хочу участвовать в чужой боли.

— Тогда почему участвуете?

Она выдержала мой взгляд.

— Потому что работаю с ним.

— Только работаете?

Вопрос вылетел прежде, чем я успела его удержать.

Мерзко.

Мелко.

Ревниво.

Она чуть наклонила голову.

— Если вам нужен прямой ответ, то прямой ответ — нет. Я не сплю с Артёмом.

Я почувствовала, как вспыхнули щёки.

— Я не обязана верить.

— Не обязаны.

Она положила папку на стол.

Потом вдруг добавила:

— Но, если честно, я бы не хотела быть на вашем месте.

Я вскинула глаза.

— Почему?

Лера помолчала.

— Потому что вас он, кажется, до сих пор любит так, будто это не лечится.

Эти слова влетели в меня как нож.

Точно.

Без предупреждения.

— А вы, значит, наблюдаете это профессионально? — спросила я ледяно.

Она чуть улыбнулась.

Грустно.

— Я наблюдаю мужчину, который на совещаниях замирает, если ему приходит фото сына. И который уже полгода выглядит так, будто одновременно нашёл жизнь и потерял всё остальное.

У меня сжалось горло.

Такого ответа я не ждала.

Не к этому готовилась.

— Зачем вы это говорите?

Лера пожала плечом.

— Может, женская солидарность. Может, просто устала быть тенью в чужом сюжете. Не знаю.

Я смотрела на неё и впервые за всё это время почувствовала не ревность, а другую, более страшную вещь.

Если даже посторонние люди видят, насколько он всё ещё во мне, значит, эта история действительно не отпускает никого из нас.

Лера ушла через минуту.

А я осталась одна в мастерской среди чертежей, света и собственных дрожащих рук.

И ненавидела то, что услышала.

Потому что хотела не знать.

В тот вечер, когда Артём приехал к сыну, я смотрела на него уже иначе.

Не мягче.

Не теплее.

Но и не так холодно.

Потому что у слов Леры было мерзкое свойство — они засели внутри и не желали уходить.

Он стоял в прихожей, стряхивая снег с плеч пальто, и выглядел так же, как всегда в последние месяцы: сдержанный, сильный, слишком собранный, чтобы не выдать лишнего.

А я знала, что на совещаниях он замирает от фотографий сына.

Знала, что кто-то со стороны считывает его боль.

И это делало меня слабее.

— Что-то случилось? — спросил он сразу, заметив, как я смотрю.

— Нет.

— Врёшь.

— Ты можешь хотя бы иногда просто пройти к сыну, не устраивая психологический разбор по глазам?

Он усмехнулся.

Тихо.

— Уже лучше. Значит, живая.

Он прошёл в комнату, взял Мирона на руки. Сын оживился, как всегда, зацепился пальцами за его палец. Этот жест теперь каждый раз давил мне на грудь. Потому что связи образуются так быстро, что не успеваешь защититься.

— У него сегодня был насыщенный день, — сказала я, поправляя одеяло в коляске. — Мы были на массаже.

— Капризничал?

— Нет, наоборот. Вёл себя как серьёзный министр на инспекции.

Артём фыркнул.

Потом поднял на меня взгляд.

— Ты устала.

— Это мой базовый режим.

— Ирония тебе не идёт.

— А тебе идёт контроль.

Он замолчал.

Посмотрел внимательно.

— Что случилось, Ева?

Я стиснула ладони.

Сказать про Леру?

Нет.

Это будет уже слишком жалко.

— Ничего.

— Не верю.

— Твои проблемы.

— Мои проблемы — это когда ты смотришь на меня так, будто хочешь одновременно ударить и обнять.

У меня перехватило воздух.

Господи.

Ну зачем он так точно это видит?

— Не говори ерунду, — сказала я тише, чем хотела.

Он подошёл ближе.

Мирон был у него на руках, и от этого сама картина становилась какой-то непереносимо семейной.

— Это не ерунда.

— Артём…

— Что?

Я посмотрела на сына.

Потом на него.

И зачем-то спросила:

— Ты с ней спишь?

В комнате стало так тихо, что я услышала, как за стеной мама шуршит пакетами на кухне.

Артём моргнул.

Один раз.

Очень медленно.

— С Лерой?

— Не прикидывайся.

Он даже не разозлился.

Только что-то тёмное мелькнуло в глазах.

— Нет.

— Правда?

— Правда.

— И почему я должна тебе верить?

Он шагнул ещё ближе. Настолько, что я почувствовала знакомый запах его кожи, ткани, зимнего воздуха. Настолько, что сердце предательски ударило сильнее.

— Не должна, — сказал он тихо. — Но, если бы я хотел быть с другой женщиной, я бы не стоял сейчас здесь каждую свободную минуту своей жизни.

Я закрыла глаза на секунду.

Потому что эти слова были слишком опасны.

Слишком похожи на то, во что я всё ещё могла поверить.

Через несколько дней всё-таки грянул суд.

Пока не большой.

Пока не тотальный.

Но первый юридический удар.

Мне пришло официальное уведомление о подаче заявления на установление порядка общения с ребёнком.

Да, это было ожидаемо.

Да, адвокат предупреждала.

Да, Артём фактически говорил, что не хочет выпрашивать право на сына.

И всё равно, когда я держала в руках эти документы, мне стало физически плохо.

Потому что бумага превращает боль в систему.

А система всегда страшнее эмоций.

— Я убью его, — тихо сказала Саша, читая бумаги у меня на кухне.

— Встань в очередь, — так же тихо ответила я.

Мама плакала злее, чем я.

— Ну зачем? Мы же начали как-то…

— Потому что “как-то” для него мало, — сказала я устало. — Ему нужен порядок. Гарантии. Контроль.

— Или просто сын, — негромко заметила адвокат.

Я резко подняла на неё глаза.

Она не отвела своих.

— Я понимаю вашу боль, Ева. Но он действует в рамках права. И, если честно, не делает ничего неожиданного.

— То есть я ещё и не права?

— Это не школьная задача. Здесь обе стороны наломали достаточно.

Эта её сухая честность иногда бесила до дрожи.

Но чаще — спасала от самообмана.

В тот же вечер Артём приехал.

Я даже не удивилась.

Наверное, он хотел, чтобы удар бумаг пришёлся не только по почте, но и по глазам.

— Ты подал в суд, — сказала я, открыв дверь.

— Да.

— Поздравляю.

— Не надо.

— А что надо? Поблагодарить?

Он вошёл сам, не дожидаясь приглашения.

Уже привычно. Уже страшно.

— Я не мог больше зависеть от твоего настроения.

— Моего настроения?!

— Да. Потому что сегодня ты пускаешь меня, завтра не пускаешь, послезавтра ревнуешь к Лере, потом опять отталкиваешь, потом позволяешь держать сына. Я не могу быть отцом по твоим эмоциональным волнам.

Я вспыхнула.

— А я, значит, могу быть матерью под твоими повестками?!

— Я не трогаю твоё материнство.

— Ты уже трогаешь всё!

Он шагнул ближе.

— Потому что ты с первого дня заставляешь меня драться за то, что должно было быть моим без борьбы.

— Не смей так говорить! — сорвалась я. — Не смей делать вид, будто ты единственная жертва здесь!

— А кто ещё? Ты? Женщина, которая скрыла ребёнка, а теперь боится, что отец хочет быть отцом?

Голос его был низкий. Почти спокойный. Но именно этим и страшный.

Я почувствовала, как слёзы подступают мгновенно.

— Да, я! — выкрикнула я. — Потому что я тоже всё это время жила в аду! Потому что я рожала одна! Потому что я не спала одна! Потому что я боюсь тебя до сих пор, хотя люблю, чёрт бы тебя побрал!

Мы оба замерли.

Потому что я сказала это.

Вслух.

Люблю.