Я сама оттолкнула Артёма. Я сама скрыла от него сына. Я сама выбрала этот путь, полный страха и последствий. Так с какой стати у меня сводит грудь, когда у его машины появляется другая женщина?

С очень простой.

Потому что я всё ещё любила его.

Даже после всего.

Даже через обиду.

Даже через ужас.

Любовь не исчезает просто потому, что стала неудобной. Она может побледнеть, спрятаться, покрыться коркой злости — но внутри всё равно пульсирует.

Я ненавидела это в себе.

Особенно в те моменты, когда Артём приезжал к сыну и был с ним таким… правильным.

Не идеальным — нет. С младенцем вообще трудно быть идеальным. Он путался в застёжках бодиков, слишком сильно кутал Мирона в одеяло, однажды перепутал крем от опрелостей с массажным маслом и потом полчаса злился на себя молча, с каменным лицом. Но при этом он учился.

Быстро.

Жадно.

Так, будто отцовство для него не обязанность, а кислород, которого слишком долго лишали.

Он помнил, когда сыну давали витамин D.

Знал, в каком положении Мирон быстрее засыпает после кормления.

Замечал по крошечному изменению плача, когда это колики, а когда просто усталость.

И каждый раз, видя это, я чувствовала, как внутри меня сталкиваются две силы.

Одна шептала: ты всё сделала правильно, ты защищала ребёнка.

Другая резала больнее: ты украла у них эти месяцы.

Появление Леры только добавило яда.

На третий день после той сцены у окна Артём приехал как ни в чём не бывало. Без Леры, разумеется. С пакетами из аптеки и новой смесью от колик, которую кто-то ему посоветовал.

— Это может помочь, — сказал он, ставя коробки на стол.

Я холодно кивнула.

— Спасибо.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ты до сих пор злишься.

— Нет. Мне всё равно.

— Опять врёшь.

— А ты опять думаешь, что можешь читать меня, как открытую книгу.

— Ты слишком предсказуемо холодная, когда ревнуешь.

У меня загорелись щёки.

— Не начинай.

— Почему? Боишься признать?

— Я боюсь только того, что при сыне мы опять начнём нести друг другу то, о чём потом пожалеем.

На секунду его лицо изменилось.

Словно это задело.

И, наверное, задело сильнее, чем я хотела.

— Я не привёл её сюда, — сказал он уже без насмешки. — И не приведу.

— Как благородно.

— Ева.

— Что?

Он сделал шаг ближе.

— Лера действительно консультант.

— Ну конечно.

— И она знает о Мироне.

Я замерла.

— Что?

— Я не скрываю сына.

Это было сказано так просто, что меня будто ударили по рёбрам.

Не скрываю сына.

Конечно.

Почему бы и нет?

Мужчинам вообще проще быть честными там, где женщины из страха превращаются в кротов.

— И что она сказала? — спросила я, сама не понимая, зачем.

— Что я выгляжу как человек, которому наконец выдали сердце обратно.

У меня перехватило дыхание.

Глупо.

Так чертовски глупо.

Но именно в этот момент ревность вдруг смешалась с чем-то другим — болезненным облегчением. Потому что если женщина рядом с ним знает о сыне и всё равно остаётся, значит, дело не в тайной любовнице. Значит, хотя бы здесь я не умираю от правды.

— Это всё, что ты хотел сообщить? — спросила я, пряча лицо за равнодушием.

Он долго смотрел на меня.

— Нет.

— А что ещё?

— Что ты всё ещё для меня не пустое место, как бы ты ни старалась сделать вид, что между нами остался только ребёнок.

Я отвернулась к окну.

Потому что если бы не отвернулась, он увидел бы, как сильно меня это ранит.

И как сильно всё ещё значит.

Мы начали привыкать к новому ритму.

Это не было миром.

Скорее перемирием, в котором обе стороны всё ещё держат оружие под рукой.

Артём приходил к Мирону три-четыре раза в неделю. Иногда на час. Иногда дольше. Иногда забирал коляску и гулял по двору, пока я стояла у окна и следила, как больная. Иногда сидел у нас на кухне, пил кофе и слушал, как я, скрипя зубами, рассказываю про прививки, режим сна и то, что сын в последнее время путает день с ночью.

— Он не путает, — сказал как-то Артём, совершенно серьёзно, качая Мирона на руках. — Он просто уже понял, что ночью все слабее.

Я фыркнула.

— Весь в тебя.

Он усмехнулся.

Но всё чаще между нами проступало что-то почти нормальное.

Мы могли обсуждать памперсы.

Смеяться, когда Мирон с серьёзнейшим видом вдруг издавал такой звук, будто осуждает всех нас за некомпетентность.

Перебрасываться колкими фразами, в которых уже не было крови.

И именно это пугало меня сильнее открытой войны.

Потому что в ссоре легче помнить, почему ты ушла.

А в таких почти-мирных, почти-семейных моментах память становится опасно мягкой.

Однажды вечером Мирон никак не мог успокоиться. Плакал. Выгибался. Я уже сама была на грани. Не спала толком третью ночь. Голова болела. Молока было то слишком много, то казалось, что он не наедается. И когда Артём вошёл, я как раз сидела на диване с голым по пояс сыном на руках и почти сама плакала от бессилия.

— Что с ним? — спросил он сразу.

— Колики. Наверное. Или погода. Или сглаз. Или он просто решил добить меня морально.

Он быстро снял пальто.

— Дай.

— Нет, я сама.

— Ева.

— Я сказала, я…

Голос предательски дрогнул.

И всё.

Артём молча подошёл, присел передо мной на корточки и очень осторожно убрал прядь волос с моего мокрого от слёз виска.

— Ты сейчас упадёшь, — сказал тихо.

Всего одна фраза.

И во мне что-то сломалось.

Я без спора отдала ему сына и закрыла лицо руками.

Прямо так.

На диване.

Как женщина, у которой закончились силы быть сильной.

Он не сказал ни одного “я же говорил”.

Не стал добивать.

Не начал играть в спасителя.

Просто взял Мирона, прижал к груди, начал мерно ходить по комнате и тихо, очень странно напевать что-то под нос.

Без слов.

Без мелодии.

Почти на одной ноте.

Через несколько минут сын затих.

Я подняла лицо.

Смотрела на них — и у меня опять всё смешалось.

Нежность.

Злость.

Любовь.

Обида.

Усталость.

Голод по тому, чего уже не вернуть.

— Как ты это сделал? — шепнула я.

Он качнул плечом.

— Не знаю. Может, он чувствует, что я тоже бешеный.

Я невольно хмыкнула.

Потом Артём посмотрел на меня внимательно.

— Когда ты ела?

Я отвела взгляд.

— Не помню.

— Отлично.

Он отнёс сына в детскую, вернулся и без лишних слов пошёл на кухню. Открыл холодильник, достал еду, разогрел, поставил передо мной тарелку.

— Ешь.

— Я не хочу.

— Ешь, Ева.

И что-то в этом тоне — не приказ, а старая, знакомая привычка заботиться — вдруг ударило сильнее любой грубости.

Потому что я так отчаянно по этому скучала.

Я ела молча.

А он сидел напротив, и мы впервые за долгое время не спорили.

Не защищались.

Просто были двумя измученными взрослыми, у которых общий сын и слишком длинная история между рёбрами.

Когда я доела, он тихо сказал:

— Ты не обязана тянуть всё одна.

У меня защипало глаза.

— Поздно.

Он смотрел очень прямо.

— Для помощи — нет.

Через неделю он впервые предложил забрать Мирона к себе.

Не насовсем. Не на день. Не на ночь.

На три часа.

И этого хватило, чтобы во мне сработала вся система тревоги.

— Нет.

Артём даже не моргнул.

Мы стояли у пеленального столика, он помогал застёгивать комбинезон на сыне перед прогулкой, и его предложение прозвучало почти буднично:

— В субботу заберу его к себе на три часа.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ему два месяца.

— И?

— И ему нужна мать рядом.