— Тебе идёт мокрый халат.

У меня вспыхнули щеки.

— Прекрати.

— Что именно?

— Вот это всё.

Он осторожно переложил сына в шезлонг.

Потом поднялся.

Подошёл ближе.

— Какое именно “всё”, Ева?

Я открыла рот — и поняла, что снова не могу объяснить.

Потому что меня выбило не его “красивая, зараза”.

Меня выбило то, как естественно мы вдруг прозвучали.

Как будто всё ещё семья.

Как будто он всё ещё может быть в этой комнате не гостем, а мужчиной дома.

— Не надо быть таким… — пробормотала я.

— Каким?

— Таким, от которого мне хочется забыть, почему я вообще боюсь.

Он замер.

Очень.

И я увидела, как в нём в одну секунду сталкиваются желание и осторожность.

— А ты хочешь забыть? — спросил он наконец.

Тихо.

Настолько тихо, что я едва услышала.

Я не ответила.

Потому что да.

Да.

Иногда до безумия хотела.

Но цена этого забвения однажды уже оказалась слишком высокой.

На следующий день случился тот разговор, после которого мы оба перестали делать вид, что времени у нас бесконечно много.

Артём приехал вечером, когда Мирон уже почти спал. Мы снова сидели на кухне, снова пили чай, снова между нами была тишина, в которой слышалось всё.

И вдруг он сказал:

— Я получил предложение уехать.

Я подняла глаза.

— Что?

— Питер. Большой проект. На год. Может, больше.

Мир качнулся.

Совсем чуть-чуть.

Но этого хватило.

— И?

Он смотрел на меня.

Не мигая.

— И я не знаю, что делать.

Я поставила чашку на стол слишком резко.

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что у меня там, — он качнул головой в сторону окна, будто за стеклом уже стоял другой город, — будут деньги, масштаб, карьера. Всё то, на что я всю жизнь затачивался. А здесь…

— А здесь что?

— Здесь вы.

У меня пересохло во рту.

— Мирон — твой сын.

— Да.

— И ты раздумываешь, уехать ли?

— Не передёргивай.

— Я не передёргиваю! Я спрашиваю!

Он резко встал.

— Я не “раздумываю, уехать ли от сына”, Ева! Я пытаюсь понять, что мне делать с жизнью, в которой женщина, которую я люблю, держит меня на расстоянии, а единственное место, где я по-настоящему живой, — это комната с моим ребёнком и её вечным недоверием!

У меня закололо под рёбрами.

Потому что это тоже была правда.

Чудовищная, неудобная, но правда.

— Если ты хочешь уехать — уезжай, — сказала я тихо.

Он застыл.

— И это всё?

— А что ты хочешь? Чтобы я просила остаться?

— Не знаю. Может быть, хоть чего-то кроме этого ледяного “как хочешь”.

Я сжала пальцы в кулак.

— Ты сам говоришь, что не знаешь, как жить здесь. Значит, уезжай.

— А ты?

— А что я?

— Тебе всё равно?

Он смотрел так, будто сейчас от моего ответа реально что-то зависит.

И, наверное, зависело.

Но я снова испугалась.

Если скажу “не всё равно” — это уже шаг.

А каждый шаг к нему до сих пор ассоциировался с риском снова потерять себя.

— Я переживу, — сказала я.

И вот тогда он улыбнулся.

Очень коротко.

Очень больно.

— В этом и проблема, Ева. Ты всё переживаешь. Даже то, что не должна.

Он надел пальто.

— Артём…

Он обернулся.

— Что?

У меня не было слов.

Никаких.

Ни “не уезжай”.

Ни “останься”.

Ни “я боюсь”.

Ни “я всё ещё хочу, чтобы ты был здесь”.

Только ком в горле и ощущение, что, возможно, я прямо сейчас снова совершаю ошибку — уже не из страха, а из трусости.

— Ничего, — прошептала я.

Он кивнул.

И ушёл.

После разговора о Питере я жила как в горячке.

Он не писал два дня.

Не приезжал.

Не спрашивал про сына через каждые шесть часов, как раньше.

Только короткие переводы на счёт ребёнка и сухое:

“Как он?”

Я отвечала так же сухо:

“Лучше.”

“Ест.”

“Спит.”

И каждая такая переписка была как маленькое самоубийство.

Потому что я понимала: если он правда уедет, вот это и станет нашей жизнью. Сводки по ребёнку. Фото по запросу. Отец на расстоянии. Мать, которая “всё переживёт”. И где-то внутри — огромное кладбище того, что могло бы быть.

Саша не выдержала первой.

— Ты совсем дура?

Мы сидели в мастерской, пока мама гуляла с Мироном. Я пыталась сосредоточиться на проекте, но десятый раз перечёркивала одну и ту же линию.

— Что опять? — устало спросила я.

— Опять? Да всё! Он собирается уехать, а ты сидишь с лицом человека, которому просто тариф на интернет подняли!

— И что я должна сделать?

— Хотя бы честно понять, хочешь ты этого или нет!

Я молчала.

Потому что именно в этом и был ужас.

Я не хотела.

Но хотеть и пускать — разные вещи.

— Если он уедет, — сказала Саша уже тише, — ты сможешь жить дальше. Конечно. Ты всё переживёшь, как обычно. Только не ври себе потом, что это был не твой выбор тоже.

Я закрыла глаза.

Господи.

Как же я устала от того, что все вокруг так правильно видят.

Вечером я не выдержала и написала ему сама:

“Ты правда уедешь?”

Ответ пришёл не сразу. Только через час.

“Если останусь здесь и дальше между дверью и судом — да.”

У меня задрожали пальцы.

Я написала:

“Это шантаж?”

Пауза.

Потом:

“Нет. Это предел.”

И вот в этих двух словах было столько мужской, уставшей, выжженной правды, что я просто уронила телефон на диван и закрыла лицо руками.

Предел.

Да.

Наверное, мы оба уже стояли у него.

Только в разных точках.

Решающий срыв случился в воскресенье.

Погода была дрянная. Мирон весь день капризничал. Я не выспалась. Мама уехала к тёте. Саша не отвечала — наверное, была на свидании и впервые за сто лет решила пожить свою жизнь, а не спасать мою.

Артём приехал раньше, чем обычно.

Без предупреждения.

Я открыла дверь — и сразу поняла: что-то не так.

Глаза слишком тёмные.

Лицо слишком неподвижное.

В руках — ни пакетов, ни игрушек, ничего.

Только он.

— Что случилось? — спросила я.

Он вошёл молча.

Закрыл за собой дверь.

— Я отказался от Питера.

У меня всё внутри замерло.

— Что?

— Я отказался. Сегодня утром.

Я смотрела на него и не могла понять, почему вместо облегчения у меня по позвоночнику ползёт холод.

Потому что это не решение.

Это жертва.

А жертвы в любви всегда пахнут будущими обвинениями.

— Зачем? — спросила я тихо.

Он усмехнулся.

Глухо. Почти безумно.

— Серьёзно?

— Да.

— Потому что не могу уехать от сына.

— Это понятно.

— И от тебя.

Я закрыла глаза.

— Артём…

— Нет. Сегодня ты дослушаешь. — Он сделал шаг ближе. — Я отказался от проекта, который ждал десять лет. От масштаба, о котором мечтал. От всего, на чём был завязан мой грёбаный смысл жизни. И знаешь что? Я не чувствую героизма. Я чувствую только, что если бы уехал — сдох бы там от пустоты.

У меня пересохло во рту.

— Я не просила тебя.

— В том и проблема! Ты никогда ничего не просишь! Ты либо уходишь, либо терпишь, либо решаешь за всех. Ты хоть раз можешь просто сказать, чего хочешь?

Слова били как плеть.

Потому что да.

Он говорил то, что я сама в себе ненавидела.

— Не кричи.

— Я не кричу!

— Уже кричишь!

Мирон в комнате заплакал.

Остро.

Испуганно.

Мы оба замолчали.

Я рванула к сыну первой, но Артём оказался быстрее. Взял его на руки, прижал к себе, тихо качнул.

Мирон плакал ещё сильнее.

Потому что чувствовал.

Конечно, чувствовал.

Я стояла напротив и у меня в глазах всё плыло.