— Тем лучше.

Я опустила глаза в салфетку, чтобы не показать, как меня тронули эти два слова.

— А вы? — спросила я. — Почему этим занимаетесь?

— Деньги.

Я удивлённо подняла на него взгляд.

Он был абсолютно серьёзен.

— Честно.

— Честно, — повторил он. — Сначала — деньги. Я вырос в семье, где их отсутствие чувствовалось слишком остро. Потом уже пришёл азарт. Потом вкус к созданию. Потом ответственность за то, что делаешь. Но первый толчок был очень простой: я не хотел больше жить в дефиците.

Я не ожидала от него такой прямоты.

— Это… очень понятно.

— Вам тоже?

Я кивнула.

— У меня мама учительница. Отец ушёл, когда мне было четырнадцать. С тех пор я не люблю сюрпризы от жизни, потому что они обычно дороговато обходятся.

Он смотрел на меня долго. Без жалости. Без дежурного сочувствия. И именно это было важнее всего.

— Вы быстро взрослая, да?

Я усмехнулась.

— Иногда мне кажется, что я родилась сразу уставшей.

И снова эта тихая улыбка.

— Не похоже.

— Почему?

— У вас глаза живые.

От его голоса по коже побежали мурашки.

Я резко потянулась к стакану с водой.

— Это, наверное, от недоедания.

Он тихо рассмеялся.

Ужин принесли вовремя, почти как спасение. Тёплая еда немного вернула мне способность мыслить связно. Мы говорили о работе, городе, учёбе, глупых заказчиках, которые хотят “что-нибудь роскошное, но не пошлое, современное, но как в Италии, дорогое, но бюджетное”. Я смеялась — искренне, легко, забывая, кто сидит напротив. И, кажется, именно в этом была главная опасность.

С ним было легко.

Слишком легко.

Не как с человеком, которого надо впечатлять.

Не как с начальником.

Как будто я знала его чуть дольше, чем один день.

Когда принесли чай, он вдруг спросил:

— У вас кто-то есть?

Вопрос прозвучал спокойно.

Но у меня всё равно подскочил пульс.

— В каком смысле?

— В самом простом. Мужчина.

— Нет.

Секунда. Вторая.

— А у вас? — зачем-то спросила я.

Он провёл большим пальцем по чашке.

— Нет.

И больше ничего не добавил.

Почему нет? Не хочется? Не нужно? Некогда? Или потому, что женщины рядом с такими мужчинами долго не выдерживают?

Мне очень хотелось спросить. Но я, конечно, не спросила.

На улице стало ещё холоднее. Когда мы вышли, снег начал идти крупнее. Настоящий. Зимний. Он падал на волосы, на воротники, на тёмный асфальт. Артём остановился у машины и вдруг посмотрел на меня так, что внутри всё стало тихо.

— Адрес.

— Что?

— Я отвезу вас домой.

— Не надо, я доберусь.

— Я не спрашивал, доберётесь ли вы. Я спросил адрес.

Я открыла рот, чтобы возмутиться.

И закрыла.

Потому что где-то глубоко внутри мне было приятно его упрямство.

Очень.

Я жила на окраине. В старом районе, где зимой пахнет угольным дымом, в подъездах скрипят двери, а у продуктового возле дома всегда сидит один и тот же рыжий кот с порванным ухом.

Когда мы свернули с центральных улиц во дворы, я впервые остро почувствовала разницу между нашими мирами.

Смешно: за ужином я почти забыла, кто он. А здесь вспомнила сразу. Его машина, его пальто, его часы, его спокойствие человека, который привык решать, — всё это вдруг стало слишком заметным на фоне облупленных фасадов, детских площадок с кривыми качелями и нашего подъезда с вечно перегоревшей лампочкой у входа.

— Здесь, — тихо сказала я.

Он остановил машину.

Снег шёл густо. Под фонарём кружились белые хлопья, и от этого двор казался почти красивым.

— Спасибо, — сказала я, собирая сумку.

— За что именно? — спросил он.

— За ужин. За то, что подвезли. За то, что сегодня… не дали мне провалиться.

Я улыбнулась, имея в виду и утреннюю лестницу, и этот странный день целиком.

Он не улыбнулся в ответ.

Смотрел.

Слишком внимательно.

— Вы всё ещё думаете, что я сделал это из вежливости?

Сердце ударило в горло.

— А разве нет?

Пауза.

Такая короткая и такая длинная одновременно.

— Идите домой, Ева.

У меня вспыхнули щёки.

Не от обиды. От того, как много прозвучало в этих четырёх словах и как мало он всё-таки сказал.

Я вышла из машины, закрыла дверь и почти бегом направилась к подъезду, чувствуя его взгляд между лопаток. Только у самой двери не выдержала — обернулась.

Машина всё ещё стояла.

Он не уехал.

И почему-то от этого у меня задрожали колени.

Дома было темно и холодно. Мама была на ночном дежурстве в школе — перед проверкой они вечно готовили какие-то отчёты, мероприятия, стенды, и я уже давно перестала удивляться тому, что учителя работают больше, чем живут. Я включила свет в коридоре, скинула сапоги и прислонилась спиной к двери.

Тишина.

Только моё сердце стучит так, будто я пробежала марафон.

— Господи, — шепнула я в пустоту. — Что это было?

Никто, конечно, не ответил.

Я прошла на кухню, машинально включила чайник, потом поняла, что только что пила чай, и выключила. Поймала своё отражение в тёмном окне и замерла.

У меня были совершенно дурацкие глаза.

Светящиеся.

Такими смотрят на фейерверк, на море впервые, на письмо, которого слишком долго ждали.

Только не на мужчину, которого знаешь один день.

— Возьми себя в руки, Ева, — сказала я отражению.

Отражение не послушалось.

Ночью я почти не спала. Лежала, уставившись в потолок, и по кругу прокручивала каждую деталь: как он смотрел на мои эскизы, как чуть наклонял голову, когда слушал, как улыбнулся в ресторане, как спокойно сказал: “Адрес”.

Это было смешно.

Неправильно.

И ужасно сладко.

Утром я встала раньше будильника. Долго выбирала одежду, потом разозлилась на себя и надела первое, что выглядело аккуратно: тёмную юбку, тонкий свитер цвета молока и серый пиджак. Волосы собрала, распустила, снова собрала, снова распустила. В итоге оставила хвост.

Мама поймала меня на кухне с кружкой кофе.

— Ты чего такая нарядная?

— Я всегда такая.

— Врёшь.

Я фыркнула и уткнулась в чашку.

Мама у меня видела насквозь. Худенькая, уставшая, красивая какой-то тихой красотой женщин, которые много вынесли и от этого стали не жёсткими, а глубокими. Иногда мне казалось, что она понимает меня даже раньше, чем я сама.

— На практике кто-то появился? — спросила она совсем буднично, намазывая масло на хлеб.

Я чуть не поперхнулась.

— В каком смысле?

— В самом обычном, Евочка. Глаза у тебя другие.

— Мам.

— Что “мам”? Я же не про свадьбу спрашиваю. Просто интересуюсь.

Я поставила кружку на стол.

— Там просто… новый этап. Всё серьёзно. Большая компания. Ответственность.

Она посмотрела на меня поверх чашки.

— А-а. Ну разумеется. Это ответственность делает женщину такой, будто её изнутри лампочкой подсветили.

— Ты невозможная.

— Это наследственное.

Я ушла, не доев, потому что если бы осталась ещё на минуту, мама вытащила бы из меня всё.

В офис я приехала раньше обычного. Почти гордилась этим, пока не выяснилось, что он уже там.

Я увидела Артёма через стеклянную стену переговорной. Он стоял у экрана, что-то объяснял двум мужчинам в строгих пальто и не видел меня. А я замерла в проходе с папкой в руках и снова поймала то самое страшное чувство: будто воздух вокруг него плотнее, чем вокруг других.

Он говорил жёстко. Чётко. Без лишних жестов. И даже издалека было видно — человек привык, что его слушают. Не потому что он громче. Потому что он сильнее.

— Ева, доброе утро, — прошептала Вика прямо у меня над ухом так внезапно, что я подпрыгнула. — Ты чего застыла? Медитируешь?

— Нет.

— А похоже.

Я заставила себя двинуться к столу.

— Доброе.

— Не выспалась?

— Есть немного.