Душевный порыв подталкивает меня потянуться через стол к мужу. Случайно задеваю чашку, и та, упав, разбивается. Только мне нет дела до испачканной одежды и растекающейся чайной лужи. Есть только муж.

Максим не отстраняется. То ли не успевает среагировать, то ли не хочет. Не знаю. Но наши губы встречаются в поцелуе, и Максим на него отвечает. А дальше… Со стола падает хлебница, тарелки с картошкой и овощная миска. Теперь я на столе. Максим стаскивает с меня футболку, надавливает ладонью на живот, заставляя слегка отклониться и позволить ему снять с меня шорты.

Он разводит мне ноги. Горячее дыхание щекочет бёдра, щетина царапает кожу. Запускаю пальцы в волосы Максима и подаюсь навстречу его языку. В абсолютном блаженстве бормочу какие-то глупости вперемешку с «прости-прости-прости». Максим вводит в меня один палец, поднимает голову и прищуривается.

— Ты любишь меня?

— Конечно. Больше всего!

Второй палец проникает в меня, и я, закусив губу, ловлю стон.

— Почему ты не вспомнила об этом, когда ложилась в постель с ним?

Максим наращивает темп. Я никак не могу ухватиться за мысли, они мельтешат, как мухи в стеклянной банке, бьются о стенки черепа, но не задерживаются в мозгу. Вопрос мужа никак не вяжется с тем, что он делает у меня между ног, приближая с каждым толчком к пику.

— Я… не… Прости меня, прости…

Третий палец взрывает мои чувства к чертям. Оргазм такой сильный, что я запрокидываю голову и всё же позволяю стону вырваться из груди. Максим не даёт мне опомниться. Затягивает к себе на колени и усаживает на член. Я ойкаю, обхватив шею мужа руками.

— Максим, кресло…

— Похуй.

Да. Понимаю, что сейчас ему реально плевать и на кресло, и на то, упадём мы с него или нет.

— Прокатимся? — Максим подмигивает и сдаёт назад. Тонкая вибрация от работы механизмов, которую я ощущаю даже сидя на муже сверху, возбуждает ещё сильнее.

Максим везёт меня в спальню. Я хватаюсь за него, как за спасательный плот в разбушевавшемся море. Цепляюсь за плечи, шею, руки, не могу оторваться от его губ. Я будто вернулась домой спустя долгое время мучительных скитаний в одиночестве.

Одиночество. Оно-то меня швырнуло в объятия подонка. И сейчас я впервые за последние несколько месяцев не чувствую, что одна. Максим вот он, здесь, живёт моими эмоциями, разделяет их, не замыкается. Чувства одни на двоих. На разрыв, сильно, сладко.

Однако, подарив мне ещё парочку восхитительных оргазмов, муж, точно по мановению волшебной палочки, делается серьёзным. Отстраняется от меня в постели и, закурив прямо в комнате, повторяет свой вопрос:

— Почему ты не вспомнила меня, когда ложилась к нему?

— Максим, я не знаю, что тебе ответить, — я подтягиваю одеяло к груди, будто оно способно спрятать меня от укоризны в глазах мужа. — Я была сама не своя… Не хочу оправдываться, это ведь не имеет смысла.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Склоняет голову набок. Вся магия нашей близости куда-то улетучилась, и теперь между нами вновь набухло напряжение.

— Да. Не имеет, — произносит Максим очень спокойно и даже холодно. — Завтра я съеду на съёмную квартиру.

От шока до меня не сразу доходит, о чём он.

— В смысле? Не поняла…

— Мне нужно время, Милан. Я должен как-то переварить это всё. А если мы продолжим жить вместе, я не пойму, как на самом деле будет лучше для нас. Для меня и тебя.

— Мне будет лучше с тобой, — жалобно говорю я, едва сдерживая слёзы.

— Если бы тебе было лучше со мной, ты бы не чувствовала себя одинокой, понимаешь? — Максим грустно улыбается и выдувает дым.

— Я не чувствую…

— Милан. Мы оба понимаем, о чём я.

Хочется выкрикнуть, что ни черта я не понимаю. Что он ошибается! Но я смахиваю слезу с кончика носа и, отвернувшись на другую сторону, закрываю глаза.

Утром Максим действительно собирает вещи. Я помогаю, с обречённостью осознав, что нет смысла противиться. Максим всё равно уйдёт. Он решил. Наверное, пока он был в больнице, присмотрел квартиру. Иначе не могу объяснить, как так быстро он что-то нашёл. И, разумеется, на моё резонное замечание остаться в нашей квартире, муж пресёк меня, сказав, что не хочет, чтобы я испытывала неудобства. Вдруг до работы будет дальше, транспорт там иначе ходит и вообще.

Максим назвал бы ещё десяток аргументов, если бы я не остановила его. Его упрямство чаще восхищает меня. Но сейчас раздражает. Потому что я ничего не могу сделать, чтобы убедить его остаться здесь, со мной. В душе делается тоскливо и гадко.

Помочь переехать Максиму вызвался Руслан. Я благодарно сжимаю ему ладонь, когда он поднялся, чтобы забрать две спортивные сумки мужа.

— Всё будет хорошо, Мил, — заверяет меня Руслан, косо улыбнувшись.

Я киваю и говорю:

— Стефе привет.

— Передам.

Они уходят, а я плетусь на кухню и ставлю чайник. Вчерашний погром, устроенный в порыве страсти, ещё не до конца нейтрализован. В раковине грязная посуда вместе с остатками еды. Уже собираюсь приступить к уборке, как на телефон приходит сообщение. От Марго.

«Ликуй, заюш! Кажется, наш мудак попался :))»

И следом другое:

«А ещё Алекс выполнил твою просьбу. Можешь позвонить ему после 18:00, он будет свободен.»

Сердце застучало быстрее. Наверное, больше, чем новостей про Дениса, я ждала новостей про Алёну. Я попросила Алекса проверить её. Может, он что-то нашёл? Что-то, что поможет мне убедить Максима не лететь с ней в Москву.

Ну, пожалуйста, Боже…

Максим

В съёмной квартире было необычайно тоскливо. Я скучал по виду из окна своей спальни, по своей постели, по своей кошке. По своей жене. Даже весёлое щебетание Алёны никак не поднимало настроение. А та старалась пуще прежнего, наверное, съедаемая чувством вины за свою ошибку. Я несколько раз повторил, что не злюсь. Ничего страшного. Молодость всё прощает. Но Алёна мотала головой, вновь извинялась и продолжала нести какую-то ерунду про новые фильмы в кинотеатре, выставки и музеи.

Я позвал её обсудить поездку в Москву. Алёна же составила целую экскурсионную программу, будто Кремль мог впечатлить меня сильнее, чем Статуя Свободы. Я облетел почти весь мир, и не только по работе. Просто я люблю путешествовать, как и отец. Он частенько организовывал для нас поездки с уклоном на активный отдых, когда я был подростком. Потом я продолжил эту традицию, и два-три раза в год обязательно находил время, чтобы побывать где-нибудь.

— Алён, я не уверен, что у меня будет время на музеи, — я допиваю одним глотком кофе и толкаю ближе к ней направление от врача. — Думаю, что нужно сосредоточиться на этом.

— Конечно, это в первую очередь, — кивает Алёна. Немного подумав, она робко спрашивает: — Что-нибудь слышно про Дениса?

Я щёлкаю языком.

— Нет. Пока нет. Но, наверное, если он всё-таки накатает на меня заяву, то мне не забудут сообщить.

— Мне он не понравился, — она поджимает губы с пренебрежением. — Хамло.

— Обидел тебя?

— Ну, не то, чтобы обидел, но… Нагрубил. Я же была с тобой. И он, видимо, решил, что может сорвать свою злость вместо тебя на мне. Он же тогда даже не разрешил мне поехать с ним в больницу в одной машине. Я взяла такси и узнавала всё о его состоянии у врачей. Придурок.

— Придурок, — соглашаюсь я, хотя на языке вертится другое слово. — Ладно, в жопу его. Давай лучше посмотрим билеты и гостиницы, нужно…

Договорить мне не дал звонок в дверь. Алёна испуганно дёргается и прижимает кружку с чаем к груди. Я поднимаю бровь, но решаю не комментировать эту странную реакцию. Выезжаю из-за стола. В дверь ещё раз настойчиво звонят. Кого принесло? Я уж точно никого не ждал. Да и новый временный адрес никому не сообщал.

Однако охренел я ещё больше, когда оказалось, что принесло мою жену.

— Она здесь? — спрашивает Милана с порога, рыская взглядом по прихожей. Чего хотела найти?