В участке меня оперативно запихнули в обезьянник, где уже отдыхали двое потрёпанных на вид бухарика. Слово за слово, и я поведал им охуительную историю о своих подвигах. Да и вообще выложил им то, что не мог обсудить даже с Гордым. Перед незнакомыми исповедаться оказалось проще. А Гордый всё же мне слишком близок, чтобы он мог сдерживать свои переживания за меня.

А потом неожиданно вместо Гордого в участок явилась моя жена. Как всегда прекрасная. Только вот злость на неё закипела с новой силой. Мне хотелось сказать ей, чтобы она свалила нахрен. Убралась подальше от меня и не провоцировала всё то дерьмо, что лезло из меня, когда я на неё смотрел. Я не хотел ей хамить. Но, блядь, и сдерживаться из-за разбушевавшегося адреналина было нереально.

Я пялился на её хрупкую фигуру в вихре снежинок, наблюдал, как с её длинными волосами играл ветер, и как она бросала на меня восхищённые взгляды украдкой. Моё сердце не устояло, дрогнуло. Она так переживала. Эта измена съедала и её, я чувствовал.

Только от её сожалений легче не становилось. Ну, зачем она это сделала? Почему не опомнилась, не ушла? Если её любовь тоже никуда не делась, то какого чёрта нужно было испытывать наш брак на прочность? Меня испытывать. Я ведь не железный. Измена – то немногое, что я никому не смог бы простить, и она об этом прекрасно знала.

Но я и не любил никогда никого так же сильно, до одури, как любил жену. Это чувство всё меняло. Меняло мои предубеждения, уговаривало остановиться и подумать.

Я через боль и обиду понял, что несмотря ни на что, мы ещё можем склеить наш брак и притвориться, что ничего не было. Потому что я люблю жену. Не сразу всё получится, нет. Но я готов был дать нам ещё один шанс, когда злость поутихнет. Я готов был попробовать ещё раз выслушать её.

И я уже собирался сказать Милане, что останусь до утра в нашей квартире, как вдруг из-за поворота выехала легковушка. Задние колёса повело на обледенелом участке трассы, водитель не справился с управлением. Машина ушла в занос и на полном ходу летела в сторону остановки. В сторону моей жены, стоявшей лицом ко мне и отчего-то улыбнувшейся, когда я в страхе выкрикнул её имя.

Я ужасно испугался за неё. Так сильно, что в три шага оказался рядом с Миланой, дёрнул её за капюшон дублёнки на себя.

Адреналин и шок превратили разум в вату. Всё стало похожим на сон. Мы вместе упали на тротуар, а машина, протаранив остановку, вписалась в кирпичный забор частного дома. Раздался хруст пластика, звон стекла, скрип и треск. Взревела сигнализация. В эти звуки вплёлся болезненный крик моей жены. Поднявшись на локтях, я увидел, что осколок стекла впился ей в голень. Это отрезвило моментально!

— Всё нормально, — я обхватываю её лицо ладонями и заставляю посмотреть на себя. — Милан, нормально. Это не страшно.

— Больно, — всхлипывает она и тут же вздрагивает. — Максим… ты… ты…

И до меня тоже доходит, что только что произошло.

Я. Встал. Встал! Не просто встал, а, мать его, добежал до жены!

Но ноги снова были непослушными. Я пробую пошевелить ими, и получается лишь согнуть большие пальцы.

Из легковушки выбирается водитель и в панике осматривает сначала свою машину, затем нас. Рассыпается в извинениях и причитаниях. Я грубо обрываю его, чтобы в себя пришёл, и командую звонить в скорую.

Нас с женой отвозят в краевую больницу и почти сразу разделяют. Меня отправляют на обследования, а её увозят в операционную зашивать порез. Пока я наматывал круги на коляске из кабинета в кабинет, сдавал кровь и вообще собрал возле своей скромной персоны целый консилиум, в больницу примчался Гордый. Он застаёт меня уже в палате.

— Живой? — друг обеспокоенно оглядывает меня, видимо, пытаясь понять, что я травмировал в аварии.

— Со мной нормально всё. Это Милане стекло в ногу попало, — успокаиваю его я.

— А чего ты разлёгся тут? Мне врачи ничего не сказали, — Гордый с заметным облегчением усаживается на стул для посетителей и закрывает ладонями уставшее лицо.

— Они и мне ничего не сказали, — усмехаюсь я. — Просто я немного… ну типа встал.

— А? — он не сразу догоняет.

— Встал, говорю. Я Милану из-под колёс вытащил. А теперь снова нихрена не могу пошевелить ногами. Но могу пальцами.

Я сдёргиваю с ног покрывало и с детским восторгом демонстрирую Гордому, как шевелю пальцами. Гордый несколько секунд молча пялится на это, потом выругивается и ржёт.

— А я говорил тебе, Пожар! Ты просто ленивая жопа, понял?

В палату входит врач с планшетом в руках. Он строгим взглядом проходится сначала по Гордому, затем по мне и говорит спокойно:

— Заключение по полному обследованию я сообщу вам через пару дней, Максим Андреевич. Однако уже готовы первые результаты по крови.

— И? — я нетерпеливо ёрзаю в койке.

— Кто прописал вам миорелаксант? — врач заглядывает в бумаги и называет название лекарства. — И в какой дозировке вам было предписано его принимать?

Я зависаю, пытаясь сопоставить название препарата с перечнем лекарств, которые я ежедневно принимал под надзором Алёны и Миланы. И совершенно точно не помню такого в списке.

Алёна

Я открываю глаза раньше, чем звенит будильник. Я не спала всю ночь.

Открываю глаза и вижу стену с бледно-розовыми обоями. Солнце, проникающее через незашторенное окно, рассекает стену узкой вертикальной полосой. Полоса проходит чётко посередине нашей фотографии, сделанной во время поездки в Домбай. Полоса разделяет меня и его .

— Алён, — голос мамы тревожный и на пару нот выше обычного. Она топчется на пороге комнаты. — Ты проснулась?

— Да.

— Там уже Саша пришёл, — говорит она, перебирая кружево на манжетах траурного платья.

Мама звала его отца Сашей. По-родственному. У нас ведь свадьба через две недели.

— Встаю, мам, — говорю я, но, кажется, мама не услышала, потому что всё ещё смотрит на меня взволнованно и печально. Говорю громче: — Встаю.

Мама уходит. А я смотрю на стену с солнечной полосой и вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю…

Десять дней назад. Мы просыпаемся вместе. В этой комнате с бледно-розовыми обоями. Солнце рассекает нашу фотографию из поездки в Домбай.

— Аль, ты дождёшься меня из рейса? Хочу с тобой поехать в свадебный салон, — говорит он с улыбкой, накручивая прядь моих волос себе на палец.

— Видеть невесту в свадебном платье до свадьбы – плохая примета, — шучу я и целую его в небритую щёку.

— Ну, Аль, — он гладит меня по щеке. — Глупости это. Я тебя очень люблю. Что нам эти приметы?

— Ничего… Плевать на приметы.

И я плюю. Плюю на примету, что мыть полы перед поездкой – это замывать дорогу домой. Плюю на то, что чёрная кошка, перебежавшая дорогу, это к неудаче. Плюю на то, что невесту в свадебном платье нельзя видеть жениху, и договариваюсь с салоном на дату примерки.

А существует примета, что если любишь кого-то больше жизни, то он умрёт? Я такой не слышала.

Но он умер.

Когда я помыла полы, встретила чёрную кошку и договорилась со свадебным салоном.

Он умер.

Я надеваю самое отвратительное в жизни чёрное платье. В пол, под горло, с пуговицами на груди. Я надеваю чёрное траурное платье вместо белого, пышного, свадебного.

Он умер.

В день его похорон ярко светит солнце. Но мне кажется, что вокруг темно и пусто. Я вижу только гроб с его фотографией внутри, на которой он улыбается. На гроб будто направлен прожектор. «Смотри! Смотри! В нём никого нет!». Тело до сих пор не нашли. Его отец сказал, что если найдут, то подхоронят в эту могилу.

Нет. Пусть лучше не найдут. Ему никогда не нравились тесные пространства, он любит размах, полёт.

Любил.

Приходится поправлять себя каждый раз.

Горсть могильной земли, которую по традиции следует бросить на гроб, превращается в ладони в плотный комок грязи. Я мну его, как пластилин, пока священник читает молитву. Рядом рыдает его мама. Я не рыдаю. Наверное, она считает меня сукой. Она просто не знает, что все слёзы я вытерла его рубашкой с утра. Рубашка пропиталась слезами насквозь.