За спиной со щелчком открывается дверь. Слышу тихие шаги Миланы по ковру. Я напрягаюсь, стараясь понять, всхлипывает ли она, но из-за дождя не разобрать. Рука жены мягко опускается на плечо.
— Замёрзнешь, — говорю ей, не повернув головы.
Милана обходит кресло и осторожно садится ко мне на колени, обхватив ладонями шею и уткнувшись носом в висок. От её длинных волос сладко пахнет ванильными духами и совсем немного сыростью зимы. Мне почему-то кажется, что Милана хочет что-то сказать или спросить, но не решается. Тихонько сопит, поглаживая моё плечо.
— Прости меня, — начинаю первым.
Милана не отвечает. Её рука проводит несмелую линию от плеча до моего запястья. Жена сплетает наши пальцы. Я тушу недокуренную сигару в пепельнице и обнимаю Милану двумя руками, зарываясь носом в её волосы. Она издаёт едва слышный стон. Приникаю губами к её шее, оставляю поцелуи на выступающих ключицах и спускаюсь ниже, к вырезу блузки. Расстёгиваю верхнюю пуговицу и проскальзываю ладонью под атласную ткань, сжимая грудь поверх тонкой сеточки лифчика.
— Ты меня любишь? — на выдохе спрашивает Милана.
Она опускает мою другую руку себе между ног и крепко сдавливает бёдрами. Я играюсь языком с тонкой золотой цепочкой на шее жены, а затем слегка прикусываю нежную кожу. Милана вздрагивает и откидывает голову, подставляясь моим ласкам. Тут же целую укус и касаюсь носом мочки её уха.
— Люблю, — шепчу ласково, вкладывая в это слово безграничную благодарность за то, что жена всё ещё рядом со мной.
Милана расстёгивает пуговицу на моих джинсах и забирается ладонью в боксеры. Сдавливает член так, что я охаю от боли и удовольствия одновременно.
— А если... если вдруг разлюбишь? Ты мне скажешь? — она плавно двигает рукой, лишая меня способности ясно мыслить.
— Что ты... несёшь?
— Ты ведь не изменишь мне?
Вопрос хлёстко ударяет куда-то под дых. Убираю ладонь с мягкой груди Миланы и отстраняюсь, чтобы смотреть жене в лицо. Она пристально глядит на меня своими огромными, как у лани, голубыми глазищами с густыми ресницами. В них я чётко распознаю подозрение.
Бог ты мой. Что за вопрос такой? Это она у меня спрашивает? Был бы я тем собой, что махом взбирался на скалодром, проплывал километр в бассейне, тягал железо в спортзале, а потом ещё трахался будто в последний раз, я бы ещё понял её опасения. Теперь же вопрос жены звучал если не глупо, то, как минимум, странно.
Хрипло выдыхаю и освобождаю свою руку из плена ног Миланы. Она замирает, продолжая держать меня за член. Твою мать, не в такой позиции надо вести подобные беседы.
— Откуда это у тебя в голове? — дёргаю бровью, продолжая смотреть жене в глаза. Они в мгновение сузились, а губы поджались.
— Ответь на вопрос, — требует Милана, сжимая член сильнее. Это заставляет меня рыкнуть.
— Во-первых, я тебя не разлюблю, — говорю строго. — Во-вторых, да. Я тебе скажу. И надеюсь в этом вопросе на взаимность. В-третьих, если сожмёшь мой член ещё крепче, наша не такая уж разнообразная сексуальная жизнь закончится вовсе.
Милана несколько секунд хлопает ресницами, видимо, размышляя, устраивает ли её такой ответ. Потом всё же расслабляется, размякает в моих руках и прижимается теснее к груди. Я умещаю подбородок на макушке жены.
Что это, мать его, такое было? Так-то у меня куда больше поводов ревновать Милану и подозревать в измене. Особенно после её чёртовых объятий с начальником.
Вообще-то я уже думал о таком. Не раз представлял, как моя женщина становится не моей под сильным здоровым мужчиной. Как стонет от удовольствия. Ну зачем я ей? Только жизнь ломаю. Мне бы собраться с духом и освободить жену, подать на развод, но... Но я цеплялся за неё, как за единственный повод продолжать свою жизнь. Малодушно? Определённо.
Мы сидим с Миланой в тишине, слушая дробь дождя и редкие раскаты грома. Прохладные капли иногда долетают до нас из открытого окна, но я сразу же смазываю их большим пальцем с рук и лица Миланы.
Обнимаю жену крепче. Её близость пьянит, точно я впервые дорвался до её тела. Будто бы никогда его не знал, хотя знал наизусть каждый изгиб. Все созвездия родинок на лопатках и линии растяжек на бёдрах, похожие на преломления солнечных лучей в морских волнах.
А сейчас, когда я не могу сделать с этим телом всё, что хочу, Милана кажется мне недосягаемой. И оттого такой потрясающе привлекательной.
Остаток вечера мы проводим с Миланой сначала за ужином, потом в постели. Она по обыкновению сверху, делает всё за двоих. Наловчилась обращаться с моим покалеченным телом так, чтобы моё самомнение страдало по минимуму. Даже стонет громко, будто я и впрямь охренительный любовник. Когда-то – безусловно, но не теперь. Однако в этих полунаигранных стонах была вся моя жена. Наверное, ей так проще воспринимать меня-инвалида, создавая для нас общую иллюзию полноценного секса. Полноценной семьи.
Когда Милана уснула, прижавшись щекой к моему плечу, я продолжил размышлять о нашей семье. О её полноценности и ценности. Пялился на отражение ночника в незашторенном окне и думал, каким же был мудаком. Снова мысленно гнобил себя за то, что оттянул с детьми. Милана очень хотела ребёнка, но у нас не получалось. Она прошла обследование, с ней всё в порядке, а вот со мной – вопрос.
Я так и не дошёл до клиники. Мне всё казалось, что ещё успею. Ещё столько времени впереди, сейчас надо наслаждаться тем, что мы только вдвоём.
Ага. Насладился, придурок. Вопрос с детьми я закрыл для себя навсегда, несмотря на неугасающее желание жены. Об этом я сказал ей сразу после последней неудачной терапии. Я не хочу, чтобы мой ребёнок стыдился отца-инвалида. Не хочу, чтобы он рос и завидовал тем детям, чьи отцы приходят на своих двоих на утренники и школьные собрания.
Милана отреагировала на моё заявление спокойно. Будто бы до конца не поверила, что я категоричен в своём убеждении. Может, рассчитывала со временем переубедить. Не знаю. Но виду она не подала.
А вот я всё чаще задумываюсь, в чём же теперь ценность нашего брака? Рано или поздно Милана тоже дойдёт до того, что задастся таким вопросом. Я этого боялся и ждал одновременно. Что я почувствую, если жена однажды поставит точку? Наверное, эта точка меня раздавит. Станет последним гвоздём в крышке моего гроба. Но так было бы правильно.
Телефон Миланы, лежащий экраном вниз на тумбе с её стороны, завибрировал. Милана во сне хмурится, однако тут же расслабляется и поворачивается на другой бок.
Кто это звонит моей жене по ночам? Может, Стефа? Хотя они только сегодня виделись с Миланой. Любопытство остро закололо в груди. После первого звонка последовал второй. Я стойко держался. Убеждал себя, что не должен нарушать личные границы Миланы.
Но какого хрена?
После звонков раздаётся короткая вибрация. Сообщение. А если это тот хер на Лексусе?
Нет, это перебор.
Подтягиваюсь на поручнях возле своей половины кровати и перебираюсь в кресло. Оно предательски скрипнуло колёсами. Бросаю взгляд на жену. Спит. Отлично. Аккуратно объезжаю постель и останавливаюсь рядом с тумбой Миланы, не решаясь протянуть руку к мобильнику. Видимо, я всё-таки не готов забивать гвоздь собственноручно в свой гроб.
Снова вибрация. Чтоб его...
Беру мобильник и с удивлением обнаруживаю пароль в четыре цифры. Это ещё что за фокусы? У нас с Миланой был уговор в начале отношений. Мы не шманаем телефоны друг друга втихаря, а если что-то смущает, говорим об этом открыто. И не ставим пароли, чтобы не возникало лишних сомнений. Полное обоюдное доверие.
Так что теперь начинается?
С тихим свистом цежу воздух между губ. Прикидываю, что за четыре цифры могла выбрать жена. Дата рождения? Не подходит. День нашей свадьбы? Мимо. Милана не могла выдумать спонтанные цифры, она всегда старалась с чем-то связывать пароли, чтобы не забыть. Это должно быть что-то простое. Хм, а может...
Пробую ввести пин-код от нашей общей банковской карты. Жена как-то обмолвилась, что использует пин-код как пароль для входа в учётную запись на ноутбуке. И вуаля.
