Она не заорала. Не вскочила. Не разбудила лагерь. Маята, едва разменявшая восьмой десяток, ветеран дюжины кампаний, женщина, которая видела, как люди умирают от магии, от стали, от яда, от отчаяния — просто сидела и дышала. Потому что она не знала, что это было. Но знала, что оно было настоящим, что ей отнюдь не померещилось. И ещё она знала — с той же ледяной, нечеловеческой ясностью, которая не была её собственной — что Оно ждёт. Ждёт где-то там, куда ведёт карта. Там, в глубинах, где чёрный песок излучает свет, а грибы растут высотой с башню. Что-то древнее и холодное, что-то с четырьмя зрачками, которое смотрит сквозь камень и время, и которое впервые за очень долгий срок нашло кого-то, достойного непонятного внимания.

Карлица-алхимик Нинна сидела рядом с ранеными и молча смешивала что-то в походной ступке. Три года назад Маята подобрала её на рынке в Кхатте — голодную, грязную, с синяком под глазом и сумкой, набитой ингредиентами, которые стоили больше, чем весь рыночный квартал. «Я делаю бомбы», — заявила Нинна тогда, и Маята наняла её незамедлительно, прямо на месте. За три года Нинна не сделала ни одной бомбы. Зато она делала мази от ожогов, противоядия, болеутоляющие настойки и — раз в месяц — ту самую грибную настойку, от которой Дуга становился почти разговорчивым. Маленькая, молчаливая, незаменимая. Оставшиеся Черти — пятнадцать боеспособных, если не считать раненых, — спали вповалку, прижавшись друг к другу. В Подземье было холодно. Всегда холодно, если ты не рядом с вулканом или кузнечной пещерой. Камень тянет тепло из тела, как пиявка тянет кровь — медленно, неумолимо. Маята видела людей, замёрзших насмерть в пещерах, где температура не опускалась ниже нуля. Подземье убивает не только монстрами или оружием недругов, оно убивает и отравляет само по себе. Восемнадцать жизней. Её ответственность. Её семья.

Она не знала, что ждёт впереди. Зато знала, что назад пути нет. «Вирм» мёртв, поверхность далеко, карта ведёт вглубь — значит, они пойдут по карте, стараясь держаться в стороне от самой жирной беды и всё равно неизбежно приближаясь к ней, потому что другого пути сейчас не было. А то, что лезло в её голову холодными пальцами… что ж. Маята прожила достаточно, чтобы усвоить простую подземную истину: самые опасные вещи здесь не рычат и не кусаются. Самые опасные шепчут у тебя за спиной во тьме, ожидая удобный момент. И она — впервые за три года, впервые за всю свою короткую, жёсткую, обожжённую жизнь — не знала, что делать. Нет. Знала. Делать то же, что всегда: встать, идти, вести тех, кто доверился. А если впереди окажется тот, чей холодный голос и глаз с четырьмя зрачками заглядывали ей в череп, она встретит его лицом к лицу — с ножом в руке и бранью на трёх языках. Маята поправила нож на поясе и пошла сменить Гвоздя на дозоре. Кто-то должен смотреть в темноту, пока остальные спят. Этому она, если честно, и училась всю жизнь.

Глава 11. Пленники и союзники

Хронология: день 4 похода. Встреча в переходах.

Подземье очень любит устраивать неожиданные рандеву. Здесь всё, что выходит навстречу путнику, почти неизбежно будет иметь немалую цену, злые намерения и острые зубы, а чаще — всё это разом и в неожиданном количестве. Поэтому, когда разведчик принёс весть об уцелевших после кораблекрушения в боковом каньоне, Кельрак воспринял это не как приглашение к милосердию, а как новую судьбоносную развилку, где возможную ошибку придётся оплачивать кровью. Слишком уж свежим в памяти оставалось вскользь брошенное пророчество Синаэ — о мёртвом корабле, сером капитане и тех, кого нельзя убивать, если он хочет выйти живым из пламени разгорающегося пожара.

Разведчик илитиири возник рядом так бесшумно, будто бы не двигался скользящим шагом, а соткался из темени прямо тут. Имени его Кельрак, как водится, не помнил — у таких бойцов временные имена могли меняться быстрее, чем командиры успевали раздавать новые поручения — но суть донесения уловил сразу. Новость была любопытная, а всё любопытное в Подземье почти неизбежно оказывается либо очередной угрозой, либо неожиданной подмогой, которую потом ещё придется отмывать от крови. Иногда, что особенно неприятно — и первым, и вторым одновременно.

В двух лигах к западу от маршрута обнаружился разбитый корабль и около двух десятков живых — люди, дуэргар и две полуэльфийки. Сами по себе подобные вести значили многое: в Нижнем Подземье находят и разбитые караваны, и целые отряды, и вещи куда более странные, но крайне редко это оказываются жители поверхности. Жизнь в Хар’Олот учит вниманию, а любопытство, если им пренебречь, часто оборачивается неожиданной засадой на доверчивых и невнимательных путников. Впрочем, доверчивые и невнимательные до нижних горизонтов Хар’Олот обычно не добираются.

— Вооружены, но не агрессивны. Рядом — обломки баржи дерро. Есть следы недавнего боя.

— Наёмники?

— Похоже. Корабль — летучий каботажник, средний класс. Флаг незнакомый.

Чародей задумался. Два десятка вооружённых разумных в тоннелях — это либо помеха, либо какая-никакая подмога, и в Подземье проявить мудрость значит уметь вовремя решить, как именно использовать неожиданность в свою пользу. Их колонна шла к Отнорку четвёртый день, и каждый живой боец стоил десятка драугров, когда дело касалось не лобового удара, а чего-нибудь, требующего внимательных глаз, воинского упрямства и способности нарушить приказ ради пользы дела. Драугры не думали. Они исполняли последнее указание — буквально, тупо, до полного разрушения. Живые думали, ругались, боялись, ошибались и иногда именно поэтому выживали. Была и другая причина, о которой Кельрак не сказал. При битве у первого горлышка погибли двое саргтлин, ещё четверо были ранены. Шестеро из двухсот — пустяк для отчёта и больное место для того, кто хотел победы без малейших пятен. Каждый саргтлин был не просто клинком, а дорогущей боевой единицей, живым узлом строя, которого очередным поднятым трупом не заменишь. Дилаэль, судя по заметному спокойствию, считал потери допустимыми или вовсе незначительными. Кельрак жаждал не допустимой, а чистой победы без оговорок.

— Сам я не пойду, — бросил Кельрак после короткой паузы. — Пойдут двое дублей.

— Возьмите отряд, фаэрн Кельрак.

— Не нужно. Один будет говорить, второй — смотреть по сторонам. Если это ловушка, я только лишь потеряю часть силы впустую. Если потенциальные союзники — лишние саргтлин их только напугают.

Дилаэль впервые за разговор поднял на него взгляд и всмотрелся чуть внимательнее. Такой ответ, похоже, устраивал его больше прежнего — в нём было меньше риска и больше понятной военной логики. Спорить он не стал. Чародей оставался условным командиром Саргх, и вне прямого боя его решения имели приоритет. Как и его ошибки.

— Если через час не выйдут на связь, — уточнил Кельрак, — присылайте мриггов.

На этот раз молчание Дилаэля означало не несогласие, а принятие. Он тронул лоб кончиками пальцев — ритуальный жест еще древних эльфов, означающий «я помню».

Путь к каверне занял около часа — две лиги по переходам, которые становились всё уже и извилистее, уводя от основного маршрута в боковые ответвления. К самой каверне шли двое дублей. Оригинал остался при колонне, удерживая через эфир тонкую, но устойчивую связь. Один дубль двигался открыто, не прячась, второй держался чуть позади и выше, передвигаясь преимущественно в тенях и под сводами, страхуя переговоры на случай засады. Грибной свет здесь был гуще, чем обычно — не скудные пятна биолюминесценции, а целые колонии, покрывающие стены и потолок мерцающим зеленоватым ковром. Фаэрзресс ощущался слабее — они двигались по периферии зоны высокого излучения, и грубая магия дублей успокаивалась, теряя нервическую дрожь, которая преследовала колонну последнее время. Здесь было тихо — только капель воды и шорох слизней, объедающих грибы. Первый дубль заметил следы боя незадолго до каверны. Глубокие отметины на стенах — удары тяжёлого оружия, арбалетные болты, вонзившиеся в камень. Бурые пятна крови — дерро, судя по цвету, у которых она была коричневато-красная, как ржавчина. Обломок щита, покрытый грубыми рунами защиты. Чародей присел, провёл пальцами по рунам. Работа слабая, второй круг самое большее, но сделана с определённым мастерством — шаманы дерро были хаотичны, без настоящей школы, но не бездарны.