— Там внизу точно колония. И там улитаррид. Тот Старший. Тот самый, чье щупальце в лице ученика я отрубил в городе.

Они сидели в верхнем лагере — на площадке у входа в один из боковых тоннелей, ведущих к каньону, где ждал «Вирм». Кельрак, Маята, Бинзир, Синаэ. Дуга стоял у стены, скрестив руки, и молчал — но его молчание казалось тяжёлым, как молчание воина, который уже давно и всё понял.

— На этот раз ты говоришь без малейшего сомнения, — заметил Бинзир. — На чём держится твоя уверенность?

— На очевидных признаках. Пустые глаза, синхронное движение, психическое давление через массу разумов. Обычная для Хар’Олот магия сразу мимо. Бехолдеры в подчиненном виде… Это точно один разум и один хозяин. А раз молодой мёртв, но действия противника не прекратились — значит, командует кто-то старший. И он наконец пришёл сюда.

Он некоторое время помолчал.

— Взрыв на озере позвал его как колокол зовёт на обед. Я накрыл стол и сам послал приглашение.

Накрытый стол, конечно же. Он не мог не прийти. Тишина. Та самая тишина Отнорка — без ветра, без капели, без далёкого гула магмы. Абсолютная, плотная, как вата в ушах. Тишина, в которой слышно собственное сердцебиение и чужие мысли — если есть кому их слушать. Синаэ молчала. Она сидела в стороне, обхватив колени руками, и её глаза были закрыты. Кельрак знал это выражение — не сон, не медитация. Фаерз'ун'арр. Она слушала и смотрела будущее. Или будущее водило ее за руку в бесконечных несвязанных видениях. Ли'риюс на её ладонях дрожал — маленький аркан, помогающий контролировать пророческое зрение хозяйки.

На переносице у неё уже выступила тёмная капля крови. Кельрак заметил это и ничего не сказал: такое бывало всякий раз, когда Синаэ тянулась намного глубже безопасного уровня, а сейчас безопасной глубины для фаерз'ун'арр здесь уже не оставалось. Ещё один рывок — и дар взял бы своё даже без прямого указа.

— Я услышала его задолго до озера, — сказала Синаэ, не открывая глаз. — Тот, кого ты убил в городе, был не более чем одним только пальцем на чужой руке. Этот же — вся ладонь. Нет… весь разум. Он устроен как настоящий город: тысячи комнат, и в каждой кто-то когда-то жил отдельно.

Она замолчала, сжала ли'риюс, будто удерживая чужой вскрик, и продолжила уже тише:

— Он не планирует нас убивать. Ему нужны мы живыми.

Маята, как всегда, первой спросила о насущном:

— Сколько у нас времени?

— Если он будет терпелив — дни. Если голоден — часы.

— Значит, драки не будет? — спросил встревоженный Бинзир.

— Да, будем отходить.

— А Дилаэль?

— Уходит с нами.

Дуга оттолкнулся от стены и сказал ровно, без привычной ленцы:

— Значит, крепость и мертвецов бросаем, и они покупают нам время? — заключил Дуга.

Кельрак кивнул.

— Именно. Отнорок больше не наш. Бегство в данной ситуации это не поражение, а отсрочка. Со старшим разумом или мощным улитарридом я могу и не справиться. Пока он поднимается через нижние ярусы, мы уводим всех, кого можем, и выходим в тоннели, где у нас ещё есть выбор дальнейшего маршрута. Оставаться в крепости, значит подписать себе приговор.

Дуга помолчал. На его лице не было паники или страха — только ожидание дальнейших действий.

— Он нас не отпустит, — сказала Синаэ.

— Знаю.

— Тогда зачем бежать?

— Потому что бегство — это не капитуляция. Это выигранное время и смена поля боя. А времени у нас почти не осталось, напомню вам про отряд, следующий от города.

Он посмотрел вниз, в темноту нижних ярусов, видимую через открытый проход бокового тоннеля. Темнота была обычной — каменной, подземной и такой знакомой. Но теперь он знал, что она таила в себе серьезную угрозу. Там, внизу, были тысячи пустых глаз и один могучий разум — древний, терпеливый, не спешащий тратить силы впустую. Впервые за всю кампанию Кельрак почувствовал не страх даже, а холодное понимание масштаба происходящего. То, что шло снизу, было больше его, больше армии, больше грубой магии, больше посоха, книги и всех трофеев Обители вместе взятых. Что-то достаточно могучее, чтобы успешно потягаться силами с архимагом. И оно поднималось к ним.

И всё же самым страшным было не это. Самым страшным было спокойствие и планомерность действий хаззак. Не ярость, не голод, не спешка — спокойствие и поступательное развитие. Кельрак слишком хорошо понимал такую манеру боя, ведь так действует не хищник, бросающийся на добычу, а командир, которому уже известен исход и остаётся только дождаться, когда противник сам займёт нужное место на его игровом поле.

Эвакуация началась через час. Дилаэль руководил — тихо, сухо, почти без лишних слов. Саргтлин поднимались по ярусам к верхним тоннелям, забирая только оружие, провиант и самое ценное из трофеев. Тяжёлое снаряжение, запасы грибной муки, дорогие материалы — всё осталось брошенным. Мёртвая крепость для мёртвого города. Тысячи двести мертвецов — всё, что осталось к этому часу от армии Кельрака после штурмов, озера и трёх суток выматывающей обороны. Восемьсот из них Дилаэль поставил лицом к нижним ярусам, а ещё четыре сотни удерживали верхние галереи, погрузочные площадки и боковые проходы. Они не знали, что их оставляют на убой. Они ничего не знали и не осознавали. Но когда Дилаэль отдал последний приказ — «держать рубец до полного уничтожения» — что-то в рядах мертвецов дрогнуло. Не в телах или ровном строе, сколько в эфире. Мригги шевельнулись, поправляя нити контроля.

На площадке у каньона росла бессловесная куча того, что ещё утром называлось добычей похода: связки арбалетов, дерро-орудия, ящики с адамантиновой рудой, сломанные щиты, свитки, которые некому было читать на бегу. В другой день Дилаэль распределил бы всё по ценности и весу. Теперь он только кивал: это — взять, это — бросить, это — сжечь, если останется масло. Арифметика перестала быть искусством победы и стала искусством отсечения лишнего.

Именно здесь он понял это окончательно: только что захваченный Отнорок потерян еще до начала боя. Крепость можно отбить, ворота — починить, склады — наполнить снова. Но город, где каждое живое сознание становится для врага широко распахнутой дверью, больше нельзя считать достаточным укреплением.

Дилаэль подошёл к обрыву, за которым начинались нижние ярусы. Зеркало в его руках показывало нижний коридор. Рабы всё ещё стояли перед новым завалом — четыреста тел, три бехолдера. Стояли, дышали и ждали. Не атаковали. Не отступали. Ждали, но чего? Ответ нашелся сам — очевидный, холодный, как лёд его собственной магии. Они ждали, пока он уйдёт. Пока уйдут все живые. Улитарриду не нужны были мёртвые — мёртвых не подчинить, мёртвые бесполезны для улья. Ему нужны были живые разумные. И он знал — каким-то чужим, нечеловеческим знанием — что живые уходят. Потому и ждал. Терпеливо, спокойно, с уверенностью существа, которое пережило взлеты и падения цивилизаций. Дилаэль спрятал зеркало. Повернулся спиной к темноте. И пошёл к «Вирму», не оглядываясь. За его спиной четыреста пустых глаз смотрели вслед.

Глубоко внизу, под семнадцатым ярусом, в каверне, которую дерро называли Утробой и куда не спускались даже шаманы, что-то сдвинулось. Не физически — ментально. Старший улитаррид, существо, прожившее дольше, чем любой дроу-архимаг, расправил ментальные щупальц и коснулся каждого разума в Отнорке одновременно. Пробный период завершился. Калибровка — тоже. Теперь он знал все о них, особенности их нежити, специфику их магии и вкус их страха. Особенно — вкус страха того, наверху, с посохом и книгой. Этот был… интересный. Этот был ценным материалом. Старший начал подъём.

После Отнорка, слово «эвакуация» значило совершенно иначе. Не тридцать пять душ на полуживом корабле и не точечный вывод своих из горящего города. Теперь на «Вирм» надо было втиснуть весь остаток армейских сил — тех, кто ещё держался на ногах, и тех, кто держался уже только на чужих руках. Маята мрачно следила за погрузкой. Сто тридцать девять саргтлин — то, что осталось от двухсот двадцати четырёх, начавших поход — и больше двух десятков из них были ранены. Двадцать два фаэрн — молчаливых, настороженных, как кошки в чужом доме. Шестнадцать Серых Чертей, считая Маяту, Дугу, Гвоздя и Риту. Шестнадцать гражданских, которых она однажды уже вывела из города. Бинзир. Синаэ. Кельрак. Сто девяносто шесть душ. Для «Вирма», рассчитанного на тридцать душ, сорок — это неприятная теснота, пятьдесят — отчаянная нехватка места, а сто девяносто шесть — это уже просто приговор кораблю, отложенный на несколько часов безумного полета. На маленьком корабле было занято вообще все, все палубы и трапы.