Он обвёл взглядом палубу — сто девяносто шесть душ, согнанных на доски корабля, как на последний мост.

— Бросаем «Вирм», — приказал он. — Все — в боковой тоннель. Пешком и очень быстро.

Маята смотрела на него, потом на «Вирм» — потрёпанный, латаный, разбитый и поднятый.

— Ладно, — сказала она. — Но ты мне будешь должен корабль.

— Должен.

Она коснулась ладонью борта — коротко, почти ласково, будто прощалась не с деревом и металлом, а с товарищем.

Кельрак ничего не ответил. Слов для такого прощания всё равно не существовало.

Они покинули «Вирм» за семь минут — рекорд, который Маята впоследствии не любила вспоминать. Сто девяносто шесть душ текли по боковому тоннелю, узкому и низкому, пригибаясь под потолком. Дуга шёл согнувшись почти пополам, и его ругань была единственным звуком, нарушавшим тишину. Три оставленных на корабле пустых конструкта активировали рунный маяк, имитирующий магическую подпись Кельрака, — грубо, приблизительно, но для существа, не знакомого с ним лично, должно было быть достаточно убедительно. Кельрак шёл последним, прикрывая тыл своей магией и посохом. Шёпот черепа стал ещё громче — сущность лича чувствовала приближение улитаррида и паниковала, как загнанное животное. Чародей сжимал посох и волей вдавливал трусливые мысли обратно в череп, в глубину мертвенной души, но это требовало усилий, которые он предпочёл бы потратить на что-то более полезное. За спиной раздался далёкий грохот. «Вирм» принял на себя первый удар рабского роя. Пустые конструкты сгорели молча — ровно для того они и были оставлены. Кельрак не оглядывался. Настоящие мригги шли с колонной, и корабль был всего лишь деревом и металлом, а приманка уже выполнила свою работу. Жалеть было некого.

Кроме, может быть, Маяты. Но она шла впереди, спину держала прямо, шаг оставался ровным, и она так ни разу и не оглянулась. Рядом с ней — мальчишка Ранкхет, не выпускающий свой сундук. Маята положила ему руку на плечо — коротко, мимолётно, почти случайно. Мальчишка не поднял головы, но плечи его чуть расправились. Маята Витретин, капитан мёртвого корабля, вела сто девяносто шесть душ по тёмному тоннелю, прочь от чудовища, о котором почти ничего и не слышала до прошлой недели. И она не оглядывалась. Потому что капитан не оглядывается. Капитан ведёт вперёд.

Рой рабов хаззак нашёл брошенный корабль. Пустой. Три магических конструкта — мёртвые, механические, без разума. Маяк был качественной подделкой, грубой, оскорбительно примитивной, но рабочей. Чародей смог на краткий миг его обмануть. Но это совершенно ничего не изменит. Старший улитаррид не злился на чародея. Злость — всего лишь эмоция, а эмоции — атавизм, оставленный высшей расой вместе с прежними телами. Старший холодно просчитывал каждый свой и чужой шаги. Рой развернулся — не всё тело, а только щупальца внимания, тысячи пар глаз в сотнях тоннелей — и начал искать. Сто девяносто шесть разумов. Яркий, горячий след, уходящий в боковой тоннель. Чародей — это лакомая добыча и материал высшего класса. Его разум — архитектура, которую стоит сохранить. Не уничтожить. Сохранить. Старший направил рабов в тоннель.

Они шли всю ночь — если в Подземье можно говорить о ночи. Боковой тоннель вывел в каверну, из каверны — в разветвление, из разветвления — в старый дварфский штрек, заброшенный и пустой. Дилаэль вёл — безошибочно, по компасу и памяти, сверяясь с картой, которую, казалось, знал наизусть. Маята доверяла ему в этом: если кто и мог найти путь в лабиринте Нижнего Подземья, то только тот, кто родился в нём. На третьем часу марша Синаэ сказала:

— Я чувствую, что он потерял нас.

Пауза. Кельрак промолчал.

— Временно. Маяк обманул его, но ненадолго. Щупальца его ментальной мощи обшаривают переходы и пещеры…

— Сколько у нас есть времени?

— Часы. Может быть сутки. Зависит от того, сколько рабов он нагнал в эти тоннели.

Кельрак кивнул и посмотрел на колонну — измотанную, молчаливую, но упорно идущую вперед. Саргтлин, фаэрн, люди, полуэльфийка с обожжённой рукой, дуэргар, который не жаловался никогда. И Дуга — большой, невозмутимый, непробиваемый — несущий на плечах двух раненых, по одному на каждом, и не замедлявший шага, словно не испытывал ни сомнений, ни тяжести.

— Нам нужен новый корабль, — сказала Маята.

— Знаю.

— Или выход на поверхность.

— Тоже знаю. Дилаэль?

Тёмный эльф, не оборачиваясь, ответил:

— Двое суток марша до ближайшего порта. Заброшенный, но с причалом. Если повезёт — найдём брошенное судно и сможем поднять его в воздух.

Большего говорить не пришлось. Они шли дальше. Сто девяносто шесть душ в темноте, без корабля, без дома, без уверенности в завтрашнем дне. За спиной — хищник, который не устаёт и не забывает о тебе ни на миг. Впереди — неизвестность, густая, как подземный мрак. Маята шла и считала. Шаги. Людей. Потери. Шансы. Шансы точно были очень скверными. Но она привыкла.

Глава 20. Улитаррид

Хронология: день 18 похода. Второй день бегства.

Они все же попали в засаду на рассвете второго дня бегства, но прежде были первый день и первая ночь — настолько тяжёлые, что позже, вспоминая их, Кельрак уже не мог провести между ними внятной границы. Всё слилось в одну непрерывную полосу усталости, боли и коротких привалов, наполненных решимостью дойти. Так, если смыть с него героический лак, и выглядит настоящее отступление. Это только на бумаге может быть красивый манёвр или военная фигура из трактатов. В жизни же это вязкая драка со временем, собственным непослушным телом и теми, кто ни при каких обстоятельствах не намерен оставить тебя в покое.

Колонна растянулась на четверть лиги. В живых оставалось сто семьдесят девять разумных — на семнадцать меньше, чем в тот час, когда они бросили «Вирм». Отряд, к сожалению, продолжал таять. Девять умерли от ран ещё до первой стоянки, ещё восьмерых пришлось оставить в боковых нишах с водой, лекарствами и слишком слабой надеждой, что их все же не найдут. Дилаэль пересчитывал людей каждые два часа, потому что число это упрямо продолжало уменьшаться вопреки всем его усилиям. Кто-то умирал от ран, кто-то от истощения, кто-то просто ложился у стены и уже не вставал. Отступление без возможности нести всех раненых очень быстро учит жестокосердечности выбора между спасением и смертью, а ещё быстрее — честности в разговоре с самим собой. Кельрак видел это, понимал и всё равно ненавидел все происходящее. Ненавидел не потому, что надеялся избежать ситуации, а потому что слишком хорошо знал цену каждого своего решения.

Рита шла среди Чертей с лицом мага, выжегшего резерв до дна и даже еще чуть больше. Каждые сто шагов она спотыкалась, и молчаливый, как грубо отлитый идол, Гвоздь подхватывал её под локоть прежде, чем она успевала упасть. На таких мелочах, случайных лишь на первый взгляд, и держались остатки командного духа — не столько на приказах, сколько на упрямстве нескольких, все еще уверенно стоящих на ногах.

Маята шла позади Чертей, там, где заканчивался хоть какой-то порядок и начинался хвост отряда — раненые, те, кого несли на носилках, и те, кто шёл сам, хотя и не должен бы. Она не оглядывалась, но Кельрак знал — она всё слышит. Каждый стон, каждый шорох за спиной. Капитанша берегла и свои, и даже иногда чужих. Дилаэль замыкал строй с тремя мриггами и десятком самых опытных и свежих саргтлин арьергарда. Это были лучшие — те, кого криомант отобрал лично, кто не дрогнет и не побежит ни от какой беды, даже если из темноты позади вынырнут тысячи пустоглазых. Дилаэль не спал уже почти трое суток, и его лицо стало именно таким, какое было под каменной погребальной маской героев: пергаментом, натянутым на кости, с двумя серебристыми глазами, ровными и холодными, как драгоценные сапфиры. Кельрак шёл в середине. Рядом — Синаэ. Бинзир — по правую руку, чуть поотстав, погружённый в себя, и губы его беззвучно шевелились — то ли плёл какие-то арканы, то ли молился. Дуга топал в двух шагах позади, и его присутствие ощущалось даже спиной: тяжёлое, надёжное, непоколебимое, как скала, которая не знает, что бушующее море пытается разрушить ее уже несколько тысячелетий.