Синаэ шла рядом с ним, и её лицо было серым. Не бледным — серым, как камень вокруг. Фаерз'ун'арр работал непрерывно последние двое суток, выжимая из неё всё, что было, и кое-что сверх того, что возможно. Она никогда не жаловалась, но Кельрак видел, как время от времени она замирала на полушаге, прижимая пальцы к виску.

— Ты дойдёшь? — тихо спросил он.

— Сейчас — да. А потом мне неизвестно, — ответила она.

И в её голосе была та непреклонность, которую он знал с детства и которую невозможно было сломать ни просьбами, ни приказами, ни грубой магией.

— Что ты видишь?

Она не ответила сразу. Шла, глядя под ноги — на мокрый камень, на блики ссун-света, на свои собственные ноги, которые переставляла одну за другой механически, как автомат.

— Развилки, — выговорила она наконец. — Тысячи тысяч. Как дерево мироздания. Каждый шаг — ветка, но большинство обрываются в самом начале. Некоторые — бесконечно длинные.

— И мы идём по длинной?

— Мы идём по единственной, которая не обрывается в ближайший час.

Кельрак промолчал. Посох в его руке пульсировал — сущность лича внутри черепа ворочалась, тревожная и беспокойная. Шёпот стал постоянным фоном — не слова, но ощущение. Холод, голод, и под ними, как течение под льдом — страх. Лич, даже мёртвый и подчинённый, боялся того, что шло за ними. Это пугало сильнее всего. Существо, пережившее века, повелевавшее смертью, заточённое в клетку и освобождённое только затем, чтобы стать инструментом — это существо трепетало перед необычной мощью могучего хаззак. И его трепет передавался Кельраку через посох, как гул через натянутую струну.

Посох боялся. Это было смешно, нелепо и очень убедительно, потому что мёртвая сущность в черепе, привязанная к адамантину, боялась того, что шло за ними по пятам. Кельрак почти пожалел, что не может спросить лича прямо. Почти — потому что ответ ему, скорее всего, не понравился бы.

Привал они устроили в пещере с узким входом — достаточно узким, чтобы его можно было перекрыть одним воином. Дуга сел у входа, положив топор на колени. Не столько охранял, сколько просто сел. Все знали: пока Дуга сидит в проходе, никто не просочится мимо. Он сидел так, будто это место было создано именно под него: максимально удобно так, чтобы ноги упёрты, спина к камню, топор поперёк колен. В голове Дуги, как иногда думал Кельрак, было удивительно мало лишних дверей, и потому страху там негде было разгуляться. Тогда это казалось просто закаленным характером. Позже он поймёт, что дело было не только в характере. Кельрак раскрыл магическое зрение и осмотрел окрестности. Потоки фаэрзресс текли ровно, без завихрений — обычная подземная радиация, фоновая, привычная. Но далеко, на пределе восприятия, в направлении, откуда они пришли, зрение упиралось в стену. Не каменную, а ментальную. Область, в которой эфир был… плотнее. Тяжелее. Словно что-то огромное сидело в нём, как паук в паутине, и само своим присутствием деформировало ткань реальности.

— Лига, — обратился он к Дилаэлю. — Может, полторы. Он не торопится, но уверенно идет за нами.

— Загоняет, — ответил криомант, не отрываясь от карты. Карта дерро, переведённая Ритой, была расстелена на камне, и Дилаэль водил пальцем по тоннелям, оценивая расстояния. — Классика облавы. Медленное давление с одного направления, засада — впереди.

— Засада?

— Он посылал рабов вперёд ещё до нашего ухода из Отнорка. Я видел следы. Десятки босых ног, идущих строем. Рабы, а не солдаты. Он расставляет их, как фигуры на доске.

Кельрак посмотрел на карту. Впереди — цепь естественных каверн, высоких, просторных, соединённых узкими перешейками. Хорошее место для обороны. Плохое — для бегства. Ещё дальше — развилка: три тоннеля, один из которых вёл к верхним переходам, к свободе, к пространству, где корабль мог бы свободно лететь. Если бы у них был корабль, конечно.

— Есть другой путь?

— Длинный прямой тоннель. Вот, — палец Дилаэля прочертил линию по карте. — Четыре лиги без поворотов. В прямом тоннеле от роя нам точно не спрятаться.

— Значит, каверны, — сказал Кельрак.

Криомант был на пределе. Все были на пределе. Но Дилаэль, в отличие от остальных, не позволял себе показать слабость — и оттого расходовал свои силы ещё быстрее. Бинзир подсел к ним, бесшумный, как тень.

— Я могу поставить иллюзорный заслон, — предложил он. — Ложная стена.

— Два часа работы, — продолжил Бинзир. — И продержится от силы минут сорок, если улитаррид будет смотреть только глазами, а не тем, чем он смотрит на самом деле.

— Против ментального сканирования?

Бинзир помедлил. Потом покачал головой.

— Нет. Иллюзия обманывает глаза и другие чувства, иногда — эфирное зрение. Но не разум, который просто… знает, где мы. Он чувствует нас каждого.

— Сколько?

— Что — сколько?

— Сколько разумов он держит? Рабов?

Бинзир посмотрел на неё с тем выражением, которое у иллюзиониста появлялось, когда ему задавали правильный вопрос.

— Много. Сотни. Может, тысячи. Каждый раб — не только пара рук. Это проводник его воли. Через каждого он тянет своё внимание еще дальше. Чем их больше, тем дальше он видит. Тем сильнее давит своей силой.

— Мы убивали рабов в Отнорке, — отрезала Маята. — Девяносто три за двадцать минут. Ему это не навредило?

— Нет, — ответил за Бинзира Кельрак. — Он просто проверял нас.

Камешек в воду. Потерять сотню рабов для старшего разума — как потерять сотню пальцев, когда у тебя десять тысяч рук. Маята кивнула в знак согласия. Она умела принимать безнадёжные ситуации с наёмничьей наработанной трезвостью, которой Кельрак порой немного завидовал. Страх просто перемещался в отдельную комнату сознания, а в главной комнате Маята раскладывала оружие, считала болты, зелья и прикидывала, как расставить бойцов.

— Тогда не обороняемся, — решила Маята. — Надо прорываться и как можно быстрее, не пытаясь ввязаться в затяжной бой.

— А раненые?

Маята посмотрела на него. В полумраке каверны, в бледном свете ссун-камней, её глаза были тёмными, почти чёрными, и в них не было ничего, кроме опыта.

— Раненые идут, пока могут. Тех, кого можно тащить — тащим. Но те, кто совсем не может…

— Тащим всех, — отрезал Кельрак. — Мы и так бросили слишком многих.

Она не спорила. Просто кивнула и ушла к своим, проверять снаряжение и делать то, что делают командиры, когда все движется совсем не по плану, а значит нужно готовиться еще больше. Синаэ молча сидела у стены, обняв колени. Мёртвый ли'риюс лежал рядом — маленький кристалл-зеркало, потускневшее, инертное, бесполезное вне поля связи. Она держала его, как держат талисман: не ради пользы, а ради памяти. Кельрак опустился рядом. Он не стал ничего говорить. Просто сидел, и их плечи соприкасались — через ткань плащей, через слои магической защиты, через всё то, что отделяло одного илитиири от другого.

— Он не отпустит, — произнесла Синаэ, не поднимая головы.

— Знаю.

— Он ждал в глубине очень долго. Фаэрзресс держал его, как в клетке, как лёд держит воду. И мы опрометчиво разбили лёд.

— Я разбил.

— Ты сделал то, что должен был. Не льсти злу лишней придуманной причинностью. Оно всё равно нашло бы трещину рано или поздно через дерро. Ты же не думаешь, что их активность в Отнорке была просто так? Он давно взял их под контроль.

— Согласен, что он бы проснулся и без нас. Междоусобица, разрушение Обители — слишком много магии, слишком много крови. Хаззак чувствуют боль, как акулы чувствуют кровь. Они прекрасно умеют пить чужие эмоции… Ты видишь наш выход?

Ответила она только после очень долгой паузы:

— Вижу дверь, но что за ней — покрыто мраком.

Кельрак повернулся к ней слишком резко.

— Тогда, когда мы будем у двери, будь начеку.

Она посмотрела на него долгим, усталым взглядом.

— Если будет это «будем». Иногда дверь открывается только тогда, когда выбирать правильную дорогу уже поздно. И тогда в неё просто входят, даже если она ведет совсем не туда, куда тебе нужно.