А дальше пришли совсем приземлённые заботы, не оставлявшие места красивым словам: тень для ослеплённых илитиири, вода, укрытие, проверка местной магии и аккуратная, упрямая борьба за жизнь Синаэ. Возвращение к че'иль Тагник'зур'с, поиски Тазаонара и счёт, который они ещё предъявят Куавитре, не исчезли — они просто стали были отложены на некоторое время. Ведь некоторые долги совершенно точно не нуждаются в спешке.

Путь к свету оказался не наградой и не метафорой, а новым делом. Новым путем, новой вехой — жёсткой, ослепительной, немедленной. Свет ничего не обещал. Он просто был. Но Синаэ дышала, живые ещё держались на ногах, а впереди снова лежала дорога. Этого пока хватало.

Эпилог

Хронология: позже. По ту сторону Подземья.

Тот, кто ждёт

Трещина закрылась не сразу, а медленно, как затягивается тяжёлая рана в живой плоти. Края разлома, раскалённые золотым светом иного мира, стянулись друг к другу, зашипели, выпустили последний тёплый вздох и сомкнулись с той пугающей естественностью, с какой мир иногда торопится скрыть собственные ошибки. Но шов остался — тонкий, белёсый, почти невидимый обычному глазу и ослепительно яркий для всякого, кто умел смотреть иначе. Мироздание, как выяснилось, тоже умеет носить шрамы.

Мригги рассыпались одновременно и беззвучно, словно горсть пепла, до которой наконец добрался ветер. Походные маяки, державшие остаточный императив Яролила и волю Дилаэля, выгорели при переходе, и чудовищная собранность этих тел мгновенно распалась на прах, кости и металл. Пещера осталась во власти тишины, но не мёртвой, а выжидающей: тела рабов лежали там, где упали, некоторые ещё дышали, некоторые смотрели пустыми глазами, как смотрят существа, слишком долго бывшие чужим инструментом. После катастрофы всегда наступает такой миг — короткий и почти священный, когда никто ещё не знает, что именно пережил, но уже понимает: прежнего мира больше нет.

Улитаррид сидел на троне из тел и думал. Думать — совсем неподходящее или неточное слово для существа, чей разум вмещал тысячу украденных жизней, чьи мыслительные процессы не имели аналогов в языках смертных рас. Он не думал — он мыслил. Перебирал целые пласты эмоций, абстракцией, фраз и прочего, что мы обычно укладываем в термин «мысль». Как перебирает коллекционер камни в своей коллекции, так улитаррид перебирал воспоминания — не свои, а чужие, выпитые из чужих черепов за тысячелетия — и искал среди них то, что объяснило бы произошедшее. Но он так и не нашёл. Это было что-то совершенно новое. Непривычно новое ощущение, давно забытое, как забывается запах молока для существа, питающегося мозгами после своего перерождения. Он знал всё, что знали его жертвы. Знал магию илитиири и дуэргаров, знал некромантию личей, знал шаманизм дерро, знал тысячи фрагментов тысячи жизней — от крестьянина до архимага. Ни в одном из этих фрагментов не было того, что сделал полукровка.

Грубая магия. Этот термин он помнил из разума одного из выпитых магов — ещё тех времён, когда Отнорок был живым городом. Нестабильная, хаотическая, презираемая арканными школами, считавшаяся признаком дефектного дара. И именно эта презренная сила распорола ткань между мирами, как нож распарывает шёлк. Не потому, что была сильнее — потому, что была иной. Родственной самой ткани. Ниткой, способной распустить полотно, потому что сама из него соткана. Интересно. Слово было неточным, но лучшего у него не было. Язык — любой язык — придумали существа, чьи мозги он ел на завтрак. Для его собственных мыслей язык был тесен, как пещера для облака.

Улитаррид посмотрел на шрам в воздухе — тонкую белую линию, висящую в центре пещеры. Шрам пульсировал. Едва заметно, на частоте, неуловимой для большинства органов чувств. Но его шесть щупалец, каждое из которых было самостоятельным органом восприятия, чувствовали пульс отчётливо. Шрам был не просто следом. Шрам был дверью. Закрытой, запертой, заросшей — но дверью. Двери можно открыть снова. Нужен только ключ. Он знал, каким был ключ. Он запомнил — каждое слово ритуала, каждое движение потока, каждый обертон заёмной силы. Запомнил, потому что это было в его природе — пожирать знание, как другие пожирают пищу. Он бы не смог воспроизвести ритуал — его разум и его сила работали иначе, на иных частотах, по иным принципам. Но знание хранилось в нём, как хранится яд в железе змеи — не для собственного употребления, а для того, чтобы однажды вложить его в чужие руки. Улитаррид развернулся к выходу из каверны. Медленно, величаво, как разворачивается ледник. Рабы, лежавшие на полу, зашевелились — не все, а только те, чей разум ещё сохранил достаточно связей, чтобы принимать команды. Их было меньше, чем час назад. Значительно меньше. Но это не имело значения. Подземье полно существ, чьи мозги ждут хозяина.

Он уходил в глубину. Обратно, в каменную колыбель под Отнорком, где тишина была абсолютной и где можно было думать столетиями, не торопясь, перебирая варианты, выстраивая планы. Он не торопился. У него была вечность. Шрам пульсировал ему вслед.

Город горел третью декаду. Не целиком и не равномерно: пожары гасли в одном квартале и вспыхивали в другом, перекидываясь по магическим линиям, которые рождались там, где старая ткань города тысячелетиями держалась на одном лишь поле мифали. Крыло Яролила в Обители чернело на верхнем ярусе, как обугленный скелет. Южная крепость ещё держалась. Рынок Тысячи Лиц был разрушен. Куавитра правил. Если то, что он делал, можно было бы назвать правлением. Глава клики Драконов сидел в тронном зале Первого Дома — на старом троне Хельвиарнов, который прежде казался скорее символом, чем мебелью, а теперь оказался неожиданно и очень неудобным сиденьем для победителя. Трон был красив, как всё в культуре илитиири. Куавитра сидел на нём, и его глаза — фиолетовые, с вертикальными зрачками — смотрели на карту города, развёрнутую на столе, и карта была испещрена красными и чёрными метками, каждая из которых означала потерю.

Он выиграл. Переворот удался. Первый Дом пал, Стража раздроблена, Обитель разрушена, большие Дома признали новую власть — одни охотно, другие из страха, третьи потому, что были почти полностью уничтожены. Он выиграл — и остался с городом, который горел, с населением, забившимся по убежищам и тоннелям, с магическим хозяйством, рассыпавшимся у него в руках, и с Подземьем за стенами, в котором шевелилось нечто, с чем его армия не могла справиться. Отчёты лежали стопкой. Разведчики доносили: Отнорок мёртв. Не разрушен — мёртв, как бывает мёртв организм, из которого ушла душа. Дерро исчезли. Вместо них — тишина и брошенные пещеры. Тишина, от которой разведчики возвращались с красными глазами и трясущимися руками. И ещё — полукровка. Кельрак. Ученик Яролила, чародей с грубой магией, который забрал корабль, забрал людей и исчез. Куда — никто не знал. Как — никто не понимал. Разведка обшарила тоннели на три дня пути в каждом направлении. Ничего. Ни корабля, ни тел, ни следов. Словно без малого две сотни существ растворились в камне. Куавитра смотрел на карту и думал о том, что победы, которые не приносят покоя — худший вид поражений. Переворот он готовил сам, но что-то пошло очень сильно не так, как хотелось бы.

Сильнее всего Куавитру бесило именно это: переворот удалось совершить, но все никак не удавалось превратить его в новый порядок. Хуже пожаров и пропавшего полукровки было отсутствие Тазаонара. Ни тела, ни ясного следа бегства, ничего — архимаг Хельвиарн словно упал с игровой доски, оставив Куавитре победу без поставленной точки. Пока Тазаонар оставался ненайденным, новая власть выглядела достигнутой, но не закреплённой.

Глубоко. Глубже Отнорка. Глубже каменной колыбели улитаррида. Глубже корней гор, глубже подземных рек, глубже всего, что имело название и место на картах Подземья. Там, где камень переставал быть камнем и становился чем-то иным — спрессованным временем, застывшей памятью планеты, породой, помнящей эпохи, когда континенты ещё не разделились. Там, в тишине, которая была старше тишины — кто-то открыл глаза. Не глаза в привычном смысле — у того, кто лежал в этой глубине, глаз не было уже очень давно. То, что он открыл, было сложнее и проще одновременно: точка восприятия, настроенная на частоты, которые не слышал ни один живой организм на поверхности и под ней. Он открыл это восприятие — и мир хлынул в него потоком информации, плотным, как расплавленный камень. Он почувствовал шрам.